Да, мой босс - Виктория Победа
— Ч… чего? Да ты только и делал, что бесился на пустом месте все это время, — припоминаю ему его поведение, — как-то не вяжется.
— Да потому что я ревновал, Маша, — рявкает, пригвожден меня к своему по-прежнему обнаженному торсу, — я дико тебя ревновал, как будто мне Соколова мало было. Думал умом тронусь, пока до конца недели доживу или Богомола прибью.
У меня его признание невольно вызывает смех. Я честно пытаюсь сдержаться, но с треском проваливаюсь.
— Смешно тебе, да? — шипит угрожающие. — А мне вот нихрена не смешно было.
— Ты серьезно? Богомолов? — я всеми силами пытаюсь не рассмеяться в голосы. — Нет, я все могу понять, но не к Владимиру Степановичу же ревновать.
— К нему особенно.
— Да почему особенно-то?
— Потому что стоит ему только пальцами щелкнуть и любая…
— Любая, значит?
— Б*яяя, — тянет, зажмурившись и пальцами сжав переносицу, — Маш, я не то…
— Смолин, просто закрой рот, у тебя им хорошо только орать и целоваться получается, первое оставим на потом.
Прежде чем он успевает что-то сказать, я, отбросив все сомнения и доводы, почему этого делать не стоит, расстегиваю верхние пуговицы на своей блузке и стягиваю вещицу через голову, наблюдая с почти садистким удовольствием, как меняется выражение лица напротив.
— Маша…
— Не надо сейчас ничего говорить, ладно? Просто отнеси меня в спальню.
Глава 63
— Маш, ну что ты со мной творишь, а?
Опустив меня на кровать и избавив от брюк, Смолин, удерживая вес на руках, нависает сверху, всматривается в мое лицо, скользит по нему своим фирменным, сканирующим взглядом, будто пытаясь найти хоть намек на сомнение, повод остановиться.
А я не хочу, чтобы он останавливался. Просто не хочу. Я сейчас вообще ни о чем не хочу думать. И о том, что будет дальше, — тоже.
И пока у меня самой эти сомнения не появились, я просто обхватываю руками его шею, приподнимаюсь и тянусь к его губам.
Его выдержки хватает секунды на три, а потом он со стоном набрасывается на меня с поцелуем, так невыносимо жадно и горячо, что у меня внутри сразу все сжимается и плавится. Пальцами находит застежку на лифе и так ловко с ней справляется, что у меня против воли закрадывается мысль, сколько, должно быть, таких застежек он уже расстегивал.
Жгучая ревность мгновенно выплескивается в кровь, и я, сама того не желая, кусаю его за нижнюю губу, одновременно впиваясь ногтями в голые плечи.
— Ты чего? — тотчас же среагировав, он тут же отстраняется, неправильно поняв мой порыв.
Я и сама-то его не очень понимаю. Просто одна только мысль о том, что он с другой, приводит меня в какое-то неконтролируемое бешенство. Глупое, совершенно неуместное, но отчаянно бурлящее внутри.
— Передумала?
В ответ я только молча качаю головой.
— Что не так, Маш? — спрашивает, потирая пострадавшую губу.
— Просто подумала, как ловко ты справился с застежкой, представить страшно, сколько…
Он не дает мне договорить, снова наваливается сверху, утыкается носом мне в шею, обжигая кожу дыханием, и начинает откровенно ржать. Глухо, хрипло, и немного щекотно.
— Ведьмочка, ты меня с ума сведешь, — произносит шепотом.
— Что? Как будто это неправда, — я понимаю, насколько по-идиотски сейчас звучат мои претензии, учитывая момент, но ничего не могу с собой поделать.
— Маш, мне тридцать семь, я не девственник.
— В отличие от меня? — я и сама не знаю, зачем это говорю.
Нервное просто.
В конце концов у меня как-никак намечается первый раз и мне простительно.
Правда, мгновенно слетевшая с лица Смолина улыбка, заставляет меня тут же напрячься.
Он сначала сводит хмурится, внимательно меня разглядывая, а потом, словно удивившись, вскидывает брови и смотрит на меня так, будто впервые видит.
— Что? — не выдерживаю этот его взгляд.
— В отличие от тебя? — уточняет зачем-то, потом закрывает глаза, делает медленный вдох и внезапно откатывается в сторону, завалившись спиной на матрац и закрыв лицо руками. — П*здец, я дебил, — произносит тише.
И до меня только спустя несколько секунд доходит смысл.
— То есть до этой секунды ты думал, что я уже не девственница? — сажусь, поджав ноги.
Он снова вздыхает, отнимает руки от лица, приподнимается, глядя на меня.
— Думал, — сама отвечаю на свой вопрос, — и где, интересно, я должна была ее потерять, если большую часть времени я провожу с тобой, у меня личной жизни как бы и нет, — тараторю, возмущенно взмахивая руками.
— Маш, ну как я по-твоему должен был это понять? Тебе двадцать два года, ты молодая, красивая, и Соколов твой…
— Да сколько можно говорить, что он не мой! — меня просто распирает от возмущения.
Он вообще нормальный?
— Никто, кроме тебя на мою честь до сих пор не посягал, но раз моя девственность такая непреодолимая проблема, я, пожалуй, пойду.
Я правда собираюсь встать, но меня очень быстро укладывают обратно и я снова оказываюсь прижатой к кровати.
— Кто сказал, что проблема? — ухмыляется, отчего-то до ужаса довольный.
— Ну не знаю, я вот читала однажды, что мужчинам не очень-то хочется возиться с девственницами, — закатываю глаза.
— Читала она, и что ты еще читала?
— Много чего, может, и не только читала, но и смотрела, — когда-нибудь настанет день и я перестану нести чушь.
— Смотрела еще значит, — оскалившись, он наклоняется к моему лицу, целует, и я практически сразу теряю способностью мыслить.
Возбуждение разгорается новой, нечеловеческой силой, выплескивается в кровь, прокатывается по телу и я едва сдерживаю рвущийся из груди стон.
Невольно вздрагиваю и подсознательно свожу бедра, когда горячая ладонь, скользнув по животу, забирается под кромку промокших насквозь трусиков. На меня неожиданно накатывает запоздалое чувство стыда.
— Не надо, солнышко, не напрягайся, — он тут же улавливает мою реакцию, губами скользит вниз по подбородку к шее, оставляет на ней короткий поцелуй.
— Я…
— Тсс…
Останавливает меня, убирает руку, и прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, нависает надо мной, уперевшись ладонями в матраца, губами касается груди. Эта осторожная и в то же время откровенная ласка, заставляет меня резко выгнуться и простонать что-то неразборчивое.
— Ведьмочка моя красивая, — сквозь шум в ушах доносятся тихий шепот Смолина.
Я невольно прикрываю глаза, чувствуя, как он спускается ниже, оставляя дорожку поцелуев на животе, ладонью накрывает грудь, сжимает, а до меня вдруг доходит, что он собирается делать.
К лицу тут же приливает кровь, щеки горят от смущения и предвкушения.
Мамочки, он же уже… Он же уже меня…
Приподнявшись на локтях, с трудом разомкнув потяжелевшие веки, я словно через плотную призму
