Да, мой босс - Виктория Победа
— Потому что я вас провоцировала? — смотрю на него исподлобья.
— Потому что хотел.
— Меня или вообще?
Мне снова удается его добить. Брови Смолина тут же ползут вверх. Никогда я не научусь думать прежде, чем открывать рот. Не с ним так точно.
— Это нервное, меня к подобным эмоциональным качелям не готовили…
— Тебя, — прерывает мой начавшийся словесный понос.
— А?
— Тебя, Маша, я тогда хотел конкретно тебя, и сейчас я тоже хочу тебя, так понятно?
Подтверждение его слов красноречиво упирается мне в бедро, но на этот раз мне все-таки хватает ума не акцентировать внимание на этом момент и вовремя прикусить язык.
— А почему не продолжили, ну… вы поняли, — мне почему-то нужен ответ на этот вопрос, но озвучить его нормально я не могу.
Смолин вздыхает тяжело, руками потирает лицо.
— Наверное потому, что я все-таки не совсем законченный мудак и заниматься сексом предпочитаю по согласию.
— Ну я в тот момент не то чтобы была сильно против, — пожимаю плечами, чувствуя, как на меня накатывает стыд.
Я чисто головой понимаю, конечно, что моей вины в случившимся нет, но все равно неловко. Я ведь вообще все вспомнила, и как сама его просила, как провоцировала.
И еще каких-то несколько минут назад я была на него зла чертовски, а теперь даже не понимаю, что чувствую.
Потому что к собственному стыду четко осознаю, что если отбросить обстоятельства случившегося и последовавшее за ними молчание Смолина, мне понравилось, мне было хорошо. И сегодня целовать его мне тоже понравилось.
— Ты была не в себе, Маш, — он заносит руку, осторожно поглаживает мои волосы, заводит из за ухо.
— Но вы все равно могли и…
— Не мог, — произносит так, что у меня холодок по спине прокатывается, — не мог, Маша, тем более зная, что у тебя никого не было и как для тебя это было важно.
— А если бы я не была девственницей?
Он вдруг прикрывает лицо ладонью и начинает смеяться.
— Что смешного? — спрашиваю, немного обидевшись.
— Ты просто нечто, Маш, — произносит с улыбкой, — и нет, даже не будь ты тогда девственницей, я бы не стал, просто это был дополнительный стимул, чтобы остановиться. Уже того, что я сделал, более чем достаточно, чтобы вполне заслуженно получить по морде. И заканчивай выкать, сколько можно.
— Вы сказали, что хотели конкретно меня, — я намеренно игнорирую его последнее замечание, — а что потом, внезапно расхотели? — притихшая обида снова берет верх, как только я вспоминаю о том, что почти два года прошло с того дня.
И все это время он держал меня на расстоянии, держал до недавних пор.
— Маш…
— Два года прошло, — рявкаю, чувствуя, как на глаза почему-то наворачиваются слезы и меня штормить серьезно так начинает.
Нет, не готова я была к этому разговору, зря только начала.
— А может я все-таки права и дело просто в том, что ты с секретаршей связываться не захотел, с другими же ты все это время спал и ничего тебе не мешало, — я все-таки перехожу на это пресловутое “ты”, с ужасом понимая, что только что высказала свою глубоко зарытую, подсознательную обиду.
Я вмиг теряю контроль над собой, слезы уже просто беспрепятственно текут по щекам и яростно колотящееся сердце вновь пронзает острая, всепоглощающая боль осознания. Влюбилась, и злилась на него не потому что не рассказал, а потому что после оттолкнул, просто вычеркнул ту ночь. Смотрю в его глаза, замечаю тянущиеся паутиной морщинки, он вдруг улыбается, мягко так, по-доброму, обхватывает мое лицо ладонями, легкими, жалящими поцелуями собирает влагу с щек.
— Ведьмочка, какая же ты у меня еще маленькая дурочка, Машка. Я идиот, Маш, я просто идиот, убеждал себя, что ты девчонка совсем и кто-то вроде меня явно не предел мечтаний.
— И ты все сам решил, да? А мое мнение спросить не подумал?
— Решил и слово дал, что буду держаться подальше… — на последних слова он вдруг резко осекается и, клянусь, бледнеет.
Смолин и бледнеет! Понимаете? Я даже реветь прекращаю от столь резких изменений.
— Слово дал? — уточняю, наблюдая, как расширяются его зрачки. — Что значит слово дал, кому?
— Не важно, себе дал, — я всматриваюсь в его лицо и четко понимаю, что сейчас он совершенно точно мне врет.
— Я вижу, что ты врешь.
— Маш…
— Ладно, не хочешь говорить, тогда отпусти, — дергаюсь резко, но он успевает схватить меня за талию и вернуть обратно, — пусти, — шиплю.
— Отцу твоему я дал слово, Маша, — произносит надрывно, а я ушам своим отказываюсь верить.
— Что? — бормочу растерянно. — Когда?
— В тот день, когда ты познакомила меня со своими родителями. Твой отец оказался на редкость прозорливым мужиком, — усмехается, — насквозь меня видел и сразу все понял.
— Понял что?
— Что взрослый тридцатипятилетний мудак позарился на его двадцатилетнюю дочь, и четко дал понять, чтобы я тебе не пара.
— Я не понимаю, я… Ты что, ты испугался папу?
— Испугался? — он вскидывает брови. — Маш, я трус, по-твоему?
— Тогда почему?
— Да потому что он был прав, — он неожиданно повышает голос, от чего я невольно вздрагиваю, — потому что прав он Маша.
— Прав? — я правда отказываюсь верить в услышанное. — Прав? Так вот значит как, мнение моего папы важнее моего? Ты меня поэтому… — в голову вдруг приходит запоздалая догадка. — Те командировки, ты поэтому потом полгода мотался по командировкам без меня? — осознание больно ударяет в самое сердце.
— Командировки, — усмехается, — не было у меня столько командировок, Маша.
— В каком смысле не было?
— Я бухал, просто сидел в своей квартире и днями пил. Много.
— Пил… — шепчу, смотря на него неверящим взглядом, — то есть, погоди, как ты сказал? Обещал держаться от меня подальше? И как ты собирался выполнить обещание, работая со мной бок о бок?
Он молчит, отводит взгляд.
— Нет, — шепчу догадавшись, — только не говори, что собирался меня уволить. Собирался?
Он не спешит отвечать, но это и не требуется, я и так все по его лицо вижу.
— Собирался, значит, — усмехаюсь, — просто избавиться, вместо того, чтобы меня спросить, знаешь что, иди-ка ты, Вячеслав Павлович в жопу.
На этот раз мне удается вырваться, вскочив на ноги, я практически бегу из кабинета, но уже у двери меня резко
