Джейн Грин - Всё может быть

— О-о! — постанываю я, потирая больной палец. — Я ударилась.

— Ты смотрела в окно?

— Нет. А что? Ты сидишь на заборе у моего дома?

Он смеется.

— Нет. Но сегодня отличная погода. В такую погоду нельзя сидеть дома. Что ты делаешь?

Мне даже не надо раздумывать.

— Ничего. Абсолютно ничего.

— Почему не проводишь день со своим женихом?

— Он думает, что я сегодня на работе.

— О-о… Кажется, на Западном фронте неприятности?

— Да нет, ничего особенного. Мне просто хотелось побыть в одиночестве. Так скажи, ты что, хочешь меня куда-то пригласить?

— Хотел пригласить тебя погулять со мной и поиграть.

— Поиграть? Во что?

— Не в ту игру, о какой ты подумала, — смеется Ник. — Хотя, раз уж ты сама захотела…

— Что ты задумал? — Я отчаянно пытаюсь сдержать себя и не флиртовать с ним.

— Пойдем погуляем на вересковое поле, потом поглазеем на витрины в Хэпмстеде, а потом пообедаем.

— Здорово! — Это действительно здорово. — С удовольствием. — Это чистая правда.

— Отлично! Давай встретимся у кинотеатра на Саут энд Грин.

— Хорошо. Буду через час. — Я смотрю на часы. — В двенадцать.

— До встречи.

Кажется, впервые за долгое время мне не нужно беспокоиться о том, что надеть, и можно не волноваться, выгляжу ли я «достойно» и «соответственно». Я натягиваю джинсы, которые не покидали шкафа с момента знакомства с Эдом, надеваю кроссовки и плотно облегающую белую футболку с треугольным вырезом. Если бы это была встреча с Эдом, я бы изящно набросила кардиган на плечи, но, поскольку иду всего лишь к Нику, повязываю его на талии. И, честно говоря, так намного удобнее, по крайней мере кардиган не сползает. Наношу немного косметики — пусть это и не романтическое свидание, я бы в жизни из дома без макияжа не вышла — и слегка взбиваю волосы.

Когда ровно в двенадцать я подхожу к кинотеатру, Ник уже меня ждет. Он сидит на ступеньках у входа и читает «Гардиан», время от времени поглядывая по сторонам и щурясь от солнечного света, который отбрасывает теплые блики на его лицо.

У фонаря стоит какая-то девушка и делает вид, что тоже нежится на солнышке, но когда я подхожу поближе, то вижу, что она украдкой поглядывает на Ника. Выглядит он просто потрясающе.

— Либби! — Ник встает, обнимает меня и целует в щеку.

Мы идем по улице, и он как бы невзначай держит руку на моем плече. Наверное, мне должно быть неловко, но в этом нет ничего интимного, ничего сексуального — просто дружеские объятия. Я смеюсь и тоже обнимаю его — за талию. Мы прижимаемся друг к другу, и я тут же вспоминаю четкие контуры его тела, представляю, как он выглядит обнаженным.

Но потом одергиваю себя — как-никак теперь принадлежу другому — и слегка отстраняюсь от него. Он убирает руку.

— Ну давай быстрей! — подгоняет он меня, вышагивая рядом. — Если бы я знал, что ты ползешь, как улитка, никогда бы не пошел с тобой гулять.

— Мы не можем пойти гулять, — в ужасе говорю я. — Уже пора обедать, а я еще не завтракала. Я умираю с голоду.

— Хорошо. Пойдем пообедаем.

— Отлично!

Мы смеемся и поднимаемся на холм Дауншир.

— Какая красота — говорю я, когда мы проходим половину пути и останавливаемся, чтобы заглянуть в окна маленького покрытого известью домика.

— Да, — соглашается Ник, — это мое самое любимое место в Лондоне. Если бы у меня были деньги, я бы обязательно купил здесь дом.

— Деньги? — Я в ужасе смотрю на него. — Но, Ник, ты что, забыл? Тебе же не нужны деньги. Если я правильно припоминаю, ты все хотел отдать партии лейбористов!

— Да, — он глубокомысленно кивает, — да, правда. Когда-то я пообещал отдать весь свой выигрыш в лотерею партии лейбористов, но, разумеется, пару миллионов я оставлю себе.

— Ты передумал!

— Да. Ты все время говоришь, что на самом деле я — девчонка, а женщины всегда меняют свое мнение.

Я смеюсь.

— Может, ты голубой?

— Ни за что! — громко восклицает он, подражая Уинстону Черчиллю. — Вокруг столько прекрасных женщин! — Он улыбается и пытается ущипнуть меня за попу.

Я визжу, заливаюсь смехом и убегаю.

— Подожди, подожди! — кричит он.

Я останавливаюсь, и он вприпрыжку направляется ко мне.

— Прошу прощения, моя леди, за то, что нанес вам оскорбление, ущипнув за попу.

— Вы прощены, — отвечаю я, — но чтобы больше этого не повторялось.

И тут вспышкой проносится воспоминание: Ник целует мне грудь, спускается ниже, к животу, по мне проходит дрожь… Я в шоке от того, что все еще не могу забыть об этом, что при одном взгляде на него внутри у меня словно бушует пламя. Встряхиваю головой, отгоняя видение, но Ник здесь, со мной, и воспоминания не уходят, а просто тускнеют. Однако я снова начинаю чувствовать себя в безопасности.

Мы проходим мимо полицейского участка, кафе и мебельного магазина на углу. Я останавливаюсь у витрины и тащу Ника за собой.

— Красота, — вздыхаю я, — давай зайдем, посмотрим?

— Да. Зайдем и посмотрим на все те вещи, которые никогда не сможем купить. — Тут его лицо меняется. — То есть я не смогу. Извини, я все время забываю, что ты теперь можешь хоть весь магазин купить. Тысячу таких магазинов.

— Пока нет. Пойдем. — Я тяну его за руку. — Просто посмотрим.

Я с восторгом рассматриваю мебель в этническом стиле, но цены меня ужасают.

— Девятьсот семьдесят фунтов за индийский кофейный столик? — очень громко произносит Ник, глядя на ценник.

— Шшш, тише! — шепчу я.

Продавец во все глаза смотрит на нас. Только мы собираемся уйти, как Ник говорит на весь магазин:

— Знаешь, Саймон купил точно такой же столик в Индии всего за три фунта. И то ему показалось, что это слишком дорого.

— Ты неисправим, — смеюсь я, когда мы выходим на улицу.

— Но правда, — настаивает он, — там же невозможные цены. И, скорее всего, они действительно покупают эту мебель в Индии за бесценок. Подумай об индийских бедняках, которые работают не покладая рук и днем и ночью и думают, что выгодно продали свои поделки за пятерку.

— Хмм, — я понимаю, что он прав, — опять оседлал своего конька? Я хочу знать: если ты собираешься говорить о политике…

— Не-а, — отвечает он. — Погода слишком хорошая, чтобы занудствовать. Давай лучше погуляем.

Мы поднимаемся дальше на холм и мило болтаем о том о сем. Тут я вспоминаю, как он не хотел говорить о своей книге тогда вечером, как загадочно улыбался, и спрашиваю его об этом.

— Не скажу, — он качает головой. — Это секрет.

— Ну пожа-а-а-а-алуйста! — умоляю я, с надеждой глядя на него. — Я никому не расскажу.