Эмили Гиффин - Грусть не для тебя

Следующие несколько минут прошли как в тумане, но, помнится, я так громко пыхтела, что Сондрина спросила, все ли у меня в порядке. Я сказала, что нет. Помню, как стук сердца отдавался у меня в ушах, когда я опустилась на край холодного эмалированного сиденья.

— В чем дело, Дарси? — донесся до меня голос Сондрины сквозь шум спускаемой воды, веселую женскую болтовню и рев сушилки для рук.

Я с трудом выговорила:

— У меня кровотечение.

Я сидела в своей кабинке со спущенными трусиками и плотно стискивала бедра, как будто дети могли вывалиться. Одновременно пыталась вспомнить все, что вычитала в книжках для беременных. Я мысленно увидела перед собой страницу со словами «разрыв плаценты» и «преждевременное раскрытие матки». Вспомнила жуткую аббревиатуру ЦРМПР, что означало «Центр реабилитации для матерей, потерявших ребенка при родах». Я никак не могла успокоиться, встать и выйти.

Через несколько минут я услышала голос Джеффри за дверью кабинки. Он постучал костяшками пальцев в мою кабинку. Каким-то чудом я встала, натянула брюки и открыла дверь. За спиной у Джеффри маячила Сондрина, а еще несколько женщин стояли возле раковин с разинутыми ртами.

— Детка, что случилось? — спросил он.

— Там кровь, — сказала я и ощутила тошноту при звуках этого слова.

— Много крови? — Джеффри нахмурился.

Я повернулась и показала на унитаз. Алые струйки уже растворились, окрасив воду в жутковатый розовый цвет. Джеффри мельком взглянул туда и спокойно сказал, что на последнем триместре беременности, особенно при двойне, кровотечение случается. Все будет в порядке, но мне лучше отправиться в больницу.

— Прямо сейчас? — опешила я.

— Да. Итон пошел за машиной.

— Значит, все так плохо? — Я была близка к панике. — Ты боишься?

— Нет, не боюсь, милая, — сказал он.

— Я могу потерять детей?

— Нет.

— Ты уверен?

Знаю, что в такого рода делах никто не может быть уверен на все сто, но я почувствовала облегчение, когда он сказал: «Да».

— А если я рожу до срока, то они выживут?

Джеффри ответил, что до такого не дойдет, но даже если я вдруг преждевременно рожу, то могу быть вполне уверена: они выживут.

— Все будет в порядке, — повторил он, потом обнял меня одной рукой за талию, другой взял под локоть и вывел из туалета.

Мы прошли через ресторан, мимо нашего столика с десертом, к которому так и не притронулись. В дверях Джеффри вручил метрдотелю кредитку и сказал:

— У нас небольшой форс-мажор. Мне очень жаль. Завтра я кого-нибудь пришлю за карточкой.

Путь до больницы я помню смутно, зато игру теней на бледном, обеспокоенном лице Итона в зеркале заднего вида — очень даже отчетливо. Джеффри все повторял, что все будет хорошо, все будет в порядке. А я думала, что если он ошибается и все закончится плохо, то я этого не переживу.

Когда мы приехали в больницу, нас немедленно препроводили в маленькую комнату в родильном отделении. Медсестра выдала мне больничный халат, велела переодеться и ждать врача. Мистер Смит появился через несколько минут, посовещался с Джеффри, а потом приступил к обследованию. Он делал это с сильно озабоченным выражением лица. Джеффри стоял рядом со мной.

— Что? — спросила я. — В чем дело? Мистер Смит сказал, что, несмотря на небольшое кровотечение, шейка матки закрыта. Джеффри явно расслабился, но я уточнила:

— Это значит, что с детьми все в порядке?

— Да. Сейчас мы подключим монитор, чтобы в этом убедиться, — сказал он и жестом что-то приказал медсестре. Я дернулась, когда она задрала на мне халат и прикрепила к животу три датчика. Один — для измерения давления, а два других — для отслеживания сердечного ритма малышей. Я приподнялась, ухватившись за холодный подлокотник, и все время спрашивала, как они там, слышно ли их.

Джеффри попросил меня набраться терпения, потому что дети еще совсем маленькие и на то, чтобы их услышать, иногда требуется время. Я ждала и готовилась к самому худшему. Наконец по комнате разнесся долгожданный ритмичный звук. Потом еще один. Биение сердец. Отчетливое биение двух сердец.

— Значит, они оба живы? — Голос у меня дрогнул.

— Да, милая. — Джеффри расплылся в улыбке. — С ними все в порядке.

И в этот момент что-то у меня в сознании щелкнуло. Я вдруг поняла, что именно беспокоило меня все последние дни. Это было так просто. Может быть, кризис всегда проясняет мозги и ты видишь вещи такими, какие они есть. Или же я почувствовала ту незримую связь, что соединяла меня с моими детьми, когда слушала стук их крохотных сердечек. А может быть, все дело было в том чувстве огромного счастья, которое я испытала, когда осознала, что внутри меня — о чудо! — не одна, а целых две жизни. Так или иначе, но в ту минуту я прозрела — прямо в больничной палате.

Я спросила Джеффри, не возражает ли он, если сюда придет Итон.

— Конечно, нет, — сказал он. — Сейчас я его позову, а мы с мистером Смитом тем временем поговорим.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб, а потом вышел вместе со своим коллегой.

Через минуту Итон, все еще бледный, открыл дверь и нерешительно вошел. Глаза у него блестели, как будто он плакал или изо всех сил старался не заплакать.

— Джеффри тебе сказал? Все в порядке.

— Да. Сказал. — Итон осторожно сел у меня в ногах и через одеяло потрогал меня за пальцы.

— Тогда почему ты такой?

— Не знаю… ты меня так напутала. — Он замолчал.

Я приподняла изголовье кровати, чтобы принять сидячее положение, и потянулась к нему, чтобы обнять. Итон подался мне навстречу, мы прижались друг к другу щеками, и он нежно прижал меня к себе. И в этот момент я вдруг отчетливо поняла: я люблю Итона.

29

Джеффри вломился в палату совсем не вовремя. По крайней мере, мне показалось, что он вломился, хотя скорее всего он просто вошел — в своей обычной манере. Во всяком случае, я вдруг почувствовала смущение и вину. Но сказала себе, что на этот раз никому не изменила. Просто не справилась с собой, а моих мыслей Джеффри никогда не узнает. И Итон тоже. Я всего лишь обнимаю друга. Разве не так?

Итон встал и отошел к окну, как будто уступая место Джеффри. Мне захотелось крикнуть: «Нет, останься, ты должен быть рядом со мной!» — но вместо этого я неожиданно залюбовалась Джеффри, который стоял передо мной очень торжественный, в белоснежной крахмальной сорочке, в дорогом костюме и при галстуке. Несмотря на все неприятности нынешнего вечера, он оставался импозантным, невозмутимым и сдержанным. Мне стало ясно, почему было так неловко его любить — и почему я так этого хотела. Фактически это был идеал — красивый мужчина, великолепный любовник. Мой спаситель.