Клеймо бандита - Любовь Попова
Вроде бы все тоже самое, но есть одно «но». Моя усталость, тошнота, разыгравшийся аппетит, крайняя степень эмоциональности. И это все, не говоря уже об увеличившийся груди, которая стала настолько чувствительной, что я готова была кончить от одного прикосновения к соскам.
И все бы ничего. Радоваться можно. У меня будет ребенок. Но я прекрасно помню слова Захара про вазэктомию. Значит от него я не могла забеременеть. Так ведь?
Меня могли изнасиловать так, чтобы я об этом не помнила? А может тот эпизод с Матвеем был более откровенным, чем мне казалось.
Голова болит нещадно, но лежа рядом со спящим Захаром, я начинаю прокручивать последние месяцы. Каждый день. Больница, учеба, работа, секс с Захаром. Много — много секса с Захаром. Литры спермы, спущенные мне в лоно. Ни с кем другим у меня не было контактов. Либо я о них не помню.
А в Новый год я пожелала чуда.
Не просите того, что не готовы унести.
Черт, — даже смешок вырывается. Не ветром же мне надуло в конце концов.
Ну ладно, может я вообще не беременна и просто на подходе месячные.
Это слово заставляет меня сесть на кровати и снова начать копаться в своей памяти. Месячные у меня были до Нового года. В те три дня мы с Захаром ругались из-за каждой мелочи и снова трахались. Кровь для него не была препятствием. Он у меня не брезгливый.
Он у меня.
У себя он. А я приложение.
Беременна. Я беременна.
Я падаю на подушки часто и шумно дыша. Отворачиваюсь от Захара. На всякий случай.
Это что получается. У меня будет ребенок?
Веревка, что стягивала шею надрывается, давая мне дышать полной грудью. Рука непроизвольно опускается на плоский живот, а по щекам скользят слезы.
Я тут беру свой телефон, желая написать Эле, она явно догадывалась. Поэтому так смотрела. Поэтому волновалась.
Торможу себя и стираю сообщение. Но тут же лезу в яндекс, чтобы выяснить, возможна ли беременность при вазэктомии. Случаи редки, один к двум тысячам.
Вот тебе и чудо.
Только вот Захар в чудеса не поверит. Он не поверит мне.
Но можно ведь провести ДНК — тест, верно?
Только вот не факт, что мы с малышом доживем до того дня, когда ДНК — тест можно будет проводить.
С утра я никак не могла подняться. Все крутилась с бока на бок и не могла решиться посмотреть на Захара, что мельтешил где — то заднем плане. Душ принимал, одевался, копошился на кухне, что — то роняя и матерясь.
Даже странно, почему не разбудил. Обычно ворчит, что раз я его жена, то уж завтра приготовить обязана. В шутку конечно, но мне приятно для него готовить. А сейчас чего?
Тоже не хочет меня видеть? Вчерашняя ссора была критической? А может он, хочет развода?
Как бы ужасно не звучало, но это решило бы все проблемы. Эта мысль даже как — то приободряет. Я откидываю одеяло, спускаю ноги с кровати и тянусь за халатом. Иду на кухню, стараясь не производить шума, а когда заглядываю, застываю. Язык во рту распухает, а мозги превращаются в зефир. Ну почему стоит мне на него посмотреть, как одеяло между мозгом и сердцем неизбежно натягивает на себя сердце.
А все почему?
Потому что впервые на нашем веку Захар накрывает стол на двоих. Что?
Он даже пытается приготовить яичницу. И она даже пахнет вкусно. Ну что за непрухаааа…
— Черт, не успел, — бурчит он, заметив меня в проходе. Кивает на стол. — Садись и молчи.
— То есть комментировать…
— Просто заткнись и сядь, — рявкает он, а я не могу скрыть улыбку. Ну какой развод. Захар не умеет извиняться, зато умеет доказывать, как много я для него значу. И сейчас это пугает как никогда. Как он отреагирует, если ему сказать. И как сказать. В глаза смотреть, или на его увитую рисунками спину. Сейчас? Или сначала убедиться?
— Короче, как смог, — он со стуком ставит передо мной довольно пышный, хоть и ломаный омлет вполне себе слюновыделительного вида. Я смело беру вилку и пробую. Вкусно. Очень, очень вкусно.
— А где ты научился?
— А ты думаешь, когда мать, бухая, валялась, я ел крыс и тараканов?
Блин, точно.
— Тогда почему ты не готовил раньше?
— Потому что.
— То есть лучше не спрашивать?
— Сонь, жри молча. А то подавишься.
Премию тебе среди самых заботливых.
— Не дождешься, — фыркаю я и уплетаю всю порцию омлета под пристальным взглядом Захара. — Что?
— Ты правда стала есть больше.
Напрягаюсь всем телом. По спине ползет холодок. А что если он понял? А что, если он снова начнет меня бить?
— Это плохо? — еле разлепляю губы. Пальцы немеют.
— Да отлично. Хоть мяса нарастишь, вечно кожа да кости. Пока трахаешь, сломать боишься.
— Что — то я не замечаю, чтобы ты деликатничал.
— Ладно, доедай и мою порцию. Мне уже идти надо, — он встает из-за стола, полуобнаженный, еще без рубашки. И в лучах зимнего солнца такой прекрасный. Наверное, он чудовище, но разве я смогу без него? А сможет ли он мне причинить реальный вред? Он безумный, иногда ужасный, но не тупой. Какой угодно, но не тупой.
Нужно просто подумать, как все ему преподнести. Позже.
Хватаю его руку дрожащей ладонью. Он поворачивает голову, смотрит на мое лицо и касается его костяшками пальцев. Чуть давит на синяк на скуле, делает больно, но тут же ухмыляется.
— Что?
— Не разбудил, требуя минет. Не заставил готовить завтрак. Уходишь, даже не целуя. Говоришь, что я толстая. Я ведь и могу подумать, что ты решил со мной развестись.
Захар перехватывает мою ладонь и тянет к паху, что уже пылает желанием. Поднимает бровь.
— Что ты там про развод ляпнула.
— Лишь подумала.
— Тогда надо занять твою светлую голову чем — то более полезным, — дергает он меня на колени и сам расстегивает ремень на джинсах. Все тело наполняется волнением и теперь меня мучает совсем другой голод. — Потому что развода не будет. Никогда.
Его мясистая плоть вываливается из боксеров прямо мне в руки, и я облизываю губы, чувствуя, как меня наполняет хвойный запах геля для душа и острого мужского возбуждения. Если прикрыть глаза, то можно представить, что мы в лесу, занимаемся с ним сексом. Диким. Животным. Таким как он любит. Таким же, какой полюбила я.
Я открываю глаза
