Уитни Гаскелл - Скоро тридцать

Двери лифта закрылись, и кабинка поползла вниз. Я стояла, прижав к груди Салли, роняя слезы на ее бархатистую шерстку и слушая стук собственного сердца.

Я брела домой и рыдала. Сейчас, когда рядом не было злорадно усмехающейся стервы в махровом халате, я могла поплакать вволю. Дождь, который все еще лил, словно из чаши гнева Господня, скрыл мои слезы, избавив от сочувственных взглядов прохожих на улице. Вернувшись домой, я опустила на пол сумку и Салли – все промокло насквозь и стало ужасно тяжелым, – а потом по привычке бросила взгляд на автоответчик. Этот рефлекс появился у меня с первых дней, проведенных вместе с Тедом, когда каждое сообщение я воспринимала как победу, а день без его звон ков – как безнадежное поражение. На дисплее автоответчика светился жирный красный ноль. Тед даже не потрудился позвонить.

Я снова разрыдалась. Мир виделся мне в черном свете. Я действительно считала, что Тед – мой Единственный. Наверное, учитывая нашу разницу в возрасте и его первоначальное сопротивление, это было глупо. Но рядом с ним мне было так хорошо! Я всегда была уверена, что, встретив предназначенного мне судьбой мужчину, почувствую это. Так и случилось. Впервые в жизни я была готова без страха отдать свое сердце, зная, что не ошиблась в выборе и оно окажется в надежных руках. Ничего подобного я не испытывала ни с одним из предыдущих мужчин.

Я сняла с себя промокшую одежду и натянула облезлый спортивный костюм, когда-то бывший черным, но от бесконечных стирок вылинявший и ставший грязно-серым. Мне хотелось забраться в постель в стареньких, но удобных штанах и футболке, включить душещипательные песни Барри Манилова, Нейла Даймонда и Элтона Джона и лопать шоколад, мороженое, поп-корн – в общем, все, от чего у меня появится лишний вес, отеки или прыщи. Мне хотелось плакать до рези в глазах. Мне хотелось напиться так сильно, чтобы, вспоминая о Теде, я лишь качалась из стороны в сторону с идиотской улыбкой, фальшиво напевая куплет песни «Кто-то кого-то обидел». Мне хотелось умереть.

В дверь позвонили. Спотыкаясь, я побрела к домофону и с минуту смотрела на него, соображая, действительно ли слышала звонок или мне это почудилось. Зуммер загудел во второй раз, и я испуганно отпрыгнула в сторону.

– Кто там? – спросила я в динамик самым неприветливым тоном, на какой только была способна – тоном стер вы из отдела судебных тяжб.

– Элли, это я. Пожалуйста, впусти меня, я хочу поговорить. – Это был Тед. Голос его в дешевеньком динамике домофона казался неестественно металлическим.

– Уходи! – выкрикнула я, пожалуй, несколько истерично. Ну почему, столкнувшись е сердечным горем и предательством любимого человека, я не умела сохранить присутствия духа и вела себя точь-в-точь как отвергнутые страдалицы из телевизионных сериалов на канале «Лайфтайм»?

– Пожалуйста, позволь мне все объяснить. Это совсем не то, что ты подумала, – упрашивал Тед, причем мне отнюдь не нравились его интонации – так обычно разговаривают с сумасшедшими.

– Ты лжец!

– Я не лгу. Прошу тебя, поверь. Послушай, просто впусти меня, и я все объясню.

На миг я заколебалась, но потом вспомнила про пластырь, который нужно отдирать от раны одним рывком, и сердце мое ожесточилось.

– Я больше не хочу тебя видеть, – бросила я домофону, вернулась в спальню и включила радиолу на полную мощность – так громко, что мой сосед, тщедушный очкарик, который держал в квартире с полдюжины горластых попугаев, забарабанил в стену. Так громко, что я почти не слышала дверного звонка – он все звенел, звенел, звенел. А затем умолк.

В конце концов я заснула. Все-таки когда наплачешься так, что жжет в глазах и больно дышать, можно провалиться в тяжелый сон и на какое-то время освободиться от терзающих дум. Проснувшись на следующее утро и увидев солнечный свет, пробивающийся между пластинками жалюзи, с минуту я испытывала чувство покоя и странного изнеможения. А потом вспомнила. Вчерашняя боль захлестнула меня с новой силой, обожгла сердце, разлилась в животе, заставив скрючиться на кровати.

Как правило, в подобных ситуациях я звонила Нине, она приходила, выталкивала меня в душ, мы отправлялись в кино на какой-нибудь легкий фильм, просто чтобы развеяться, после чего шли в «Бенниганз» или другой недорогой ресторанчик, где заказывали горы хрустящих куриных крылышек и поджаристых грудок в сухарях, наедались до одури, и завершали все это холестериновое пиршество пломбиром и шоколадными пирожными с орехами. Это было самым надежным и эффективным лекарством от разбитого сердца, хотя то, что я принимала за сердечные страдания раньше, и на сотую долю не приближалось к той боли, которую я испытывала сейчас. Но я не могла позвонить Нине – она со мной не разговаривала. Горечь пронзила меня, оседая в измученной душе. С одной стороны, я испытывала искушение по звонить ей вопреки всему, в надежде, что наша дружба вы держит любые испытания и мы сможем простить и забыть взаимные обиды. С другой стороны, если я позвоню ей, она может воспользоваться этим и сказать мне, что больше не хочет меня знать. Или, того хуже, повесит трубку. Нет, Нина на такое не способна, решила я. Только не сейчас, когда я так в ней нуждаюсь. Я тут же набрала ее номер, пока самообладание не покинуло меня окончательно.

– Алло, – прозвучал слегка гнусавый голос.

О, черт. Джосайя. Я уже хотела бросить трубку, но, когда мой палец потянулся к рычагу, вспомнила, что у Нины стоит определитель номера. Выхода не было.

– Привет… Я могу услышать Нину? – спросила я.

– Кто это?

Я просто онемела от такой наглости.

– Гм. Л это Элли. Подруга Нины. Она… э-э… познакомила нас с тобой на вечеринке, – сказала я фальшивым, чересчур дружелюбным тоном.

– Я помню. Нина не хочет с тобой разговаривать. У меня упало сердце.

– Пожалуйста… это очень важно, – попросила я, с не выносимым трудом подавляя раздражение. Я знала, что если сейчас сорвусь, то никогда больше не услышу Нину.

Последовала пауза. Джосайя прикрыл трубку ладонью, и до меня донеслись приглушенные голоса.

– Ее сейчас нет.

Мерзкий лгун! По его тону я поняла, что Нина дома и скорее всего сидит в паре сантиметров от него. Она знала, как болезненно я это восприму, и… практически послала меня куда подальше.

– А, понятно. Когда она вернется, пожалуйста, передай ей, чтобы перезвонила мне. И скажи, что это очень важно.

Вместо ответа Джосайя повесил трубку. Я уставилась на телефон, взбешенная поведением этого хама и уязвленная предательством Нины. Неужели за одну неделю я лишилась и любимого человека, и лучшей подруги? Рассчитывая хоть на какое-то женское сочувствие, я позвонила Хармони – сначала домой, а потом – не застав ее там – на работу.