Кровавые клятвы - М. Джеймс
Я здесь главный. Вот что она должна вынести из этого разговора, а не мою слабость к ней.
— Привет, Симона.
Она резко поворачивается, и я вижу, как она замечает мой внешний вид — мой помятый костюм, явную усталость, едва сдерживаемую ярость в моих глазах. Но она не отступает, не выказывает страха. Вместо этого она вздёргивает подбородок в том вызывающем жесте, который я так хорошо знаю.
— Тристан. Как Вегас?
— Познавательно. — Я медленно захожу в комнату, давая ей почувствовать тяжесть моего присутствия. — Но, уверен, не так познавательно, как твоё вчерашнее свидание за обедом.
Я вижу, как она сглатывает, но её голос остаётся ровным.
— Я не понимаю, о чём ты.
Я сжимаю челюсти, понимая, что она попытается солгать. Она должна знать, что я всё выяснил, но она собирается разыграть мой блеф. Отлично. Я не просто так вернулся из Вегаса.
— Нет? — Я останавливаюсь перед ней, достаточно близко, чтобы видеть, как быстро бьётся жилка у неё на шее. — Скажи мне, малышка, что такого важного хотел обсудить с тобой Энцо Торино, что он рискнул вызвать моё недовольство? — Я смотрю на неё сверху вниз, желая, чтобы она почувствовала, как я нависаю над ней. — Я могу раздавить его, как насекомое, Симона. Он должен это знать. Так что же он так сильно хотел тебе сказать?
В её глазах мелькает что-то похожее на страх, но она не сдаётся.
— Это наше с ним дело.
Вызов в её голосе, то, как она стоит, словно королева, обращающаяся к подданному, пробуждают во мне что-то первобытное. Она моя жена, моя ответственность, моя собственность по законам, которые управляют нашим миром. И она смотрит на меня так, будто я не имею права знать, что она делает, с кем встречается, какие планы строит.
Я стискиваю зубы.
— Да? Поживём — увидим.
Я провожу рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки. Перелёт, недосып, три дня без неё, всё это сливается в идеальный шторм из ярости и собственничества.
— Я знаю, что ты встречалась с ним, Симона. И я знаю, что только что-то очень важное могло заставить такого человека, как он, рискнуть разозлить не только меня, но и Константина. Мы останемся в этой комнате, пока я не получу ответы, так что…
Симона смеётся высоким, горьким смехом.
— Что ты собираешься делать, Тристан? Выбить из меня правду? Оттрахать меня? Боже, это звучит так чертовски утомительно. Ладно. Хочешь знать, что произошло? Я тебе расскажу.
— Что я тебе говорил насчёт твоего рта, малышка? — Рычу я, обхватив её затылок рукой. — Следующее, что ты скажешь, лучше бы было правдой, иначе...
— Он предложил убить тебя, — резко выпаливает она, глядя на меня взглядом, который словно говорит: «Попробуй сказать, что я это выдумываю». — Он сказал, что будет легко подстроить несчастный случай, сделать так, чтобы всё выглядело как неудачный бизнес-проект. Обвинить в убийстве кого-то другого, чтобы у твоего отца и Константина был козел отпущения. Затем, после положенного траура, я могла бы выйти за него замуж, и он мог бы завладеть территорией, как и должно было быть с самого начала.
Эти слова ранили меня, как пули, и каждое из них попадало в цель с ужасающей точностью. Дело не только в том, что другой мужчина хочет заполучить мою жену, моё положение, мою жизнь, но и в том, что она его слушала. Что она сидела и слушала, как он планирует моё убийство, и не ушла, как только с её губ сорвалось первое слово, и блядь, она меня об этом не предупредила… не сказала Вито. Должно быть, она обдумывала это, иначе она бы обратилась ко мне или к моей службе безопасности с такой угрозой.
— И что ты ему сказала? — Я не уверен, что хочу это знать, но мне нужно это знать. Не в последнюю очередь потому, что, если Энцо решит, что у него действительно есть шанс вернуть то, что я у него отобрал, он мобилизует все силы раньше, чем позже.
— Я сказала ему, что мне нужно время, чтобы всё обдумать. — Она смотрит на меня вызывающе, словно провоцируя наказать её, причинить ей боль, отреагировать на её слова.
Это признание ранит меня сильнее, чем должно было бы, вонзаясь в грудь, как нож. Она не сказала «нет». Она не стала меня защищать, не послала его к чёрту, не ушла в праведном гневе. Она сказала ему, что подумает об этом. В моих жилах закипает гнев, гнев на него, гнев на неё, гнев на всю эту чёртову ситуацию... на то, что я каким-то образом всё так испортил, что моя жена хочет моей смерти.
— Ты сказала ему, что подумаешь об убийстве своего мужа. — Мой голос звучит убийственно спокойно, но внутри я кричу.
— Да. — Она поднимает подбородок выше, и я сжимаю её шею сзади. — Я сказала ему, что подумаю о том, чтобы освободиться от мужчины, который обращается со мной как с вещью, запирает меня в комнате, когда я ему не нравлюсь, и наказывает меня, как будто он мой хозяин, когда я не подчиняюсь каждой его прихоти.
Я чувствую боль от её слов. Я тоже об этом думал, совсем недавно, в своём гостиничном номере в Вегасе. Потому что в её словах есть доля правды, не так ли? Я обращался с ней как с вещью, использовал своё физическое превосходство, чтобы заставить её подчиниться. Я обращался с ней так, как меня учили, как поощрял мой отец, пытаясь уравновесить необходимость подчинить её себе с навязчивым желанием обладать ею, которое, кажется, разъедает меня изнутри, как рак, как зависимость.
Эта одержимость, похоже, может привести меня к краху, если я не возьму всё под контроль прямо сейчас.
— Так вот в чём дело? Ты настолько несчастлива, будучи моей женой, что предпочла бы видеть меня мёртвым? — Я смотрю на свою великолепную, дерзкую жену. — Серьёзно?
— Я этого не говорила. — В её глазах вспыхивает огонь. — Ты сам это сказал.
— В этом не было необходимости. Тот факт, что ты не отказалась сразу, говорит мне обо всём, что мне нужно знать.
— А ты можешь меня винить? — Выплёвывает она. — После того, как начался
