Развод в 45. Предатель, которого я любила - Лила Каттен

Заставить мозг посылать сигналы без помощи. Как мы учили наших детей ходить, ездить на велосипеде. Сначала крепко держим. Затем это лишь рука в руке, а потом… самостоятельные шаги. Так и с вами. Вы сделали то, что должны были сделать, опираясь на руки реабилитологов и нейростимулятор. Теперь мы отпустили ваши руки и позволили вам делать это самостоятельно.

– Поверить не могу, – мне пришлось сесть, так как я внезапно оказалась слишком слабой, но очень эмоциональной. – Я сделала это сама… Боже мой.

Вытирая горячие слёзы, я заметила, что медсестра сделала то же самое.

– Немного слёз – это нормально. Гордитесь собой, потому что заслужили это.

Он приобнял меня, а после вышел из палаты, оставив на больничной кровати смотреть на свои ноги.

Я пошевелила пальцами. Согнула и разогнула колено, насколько позволяло положение.

Затем взялась за ходунки и снова встала. Не резко, всё, как Данияр Русланович говорил. Я стояла и улыбалась, но не могла рассмотреть ног, потому что слёзы размыли всё вокруг. И я не торопилась их стирать.

Такой – счастливой и стоящей на ногах – меня застала Лена.

Она вошла в палату, громко «охнула», и я чуть не потеряла драгоценное равновесие, но вовремя успела сесть обратно.

– Ты можешь ходить, мама? – она потрясённо продолжала смотреть на мои ноги.

Глава 44

– Пожалуйста, не стой в дверях, у меня открыто окно, – говорю все еще застывшей на пороге дочери.

Увидеть ее здесь сегодня было большой неожиданностью. Но другой неожиданностью был ее не очень опрятный вид. Вещи, учитывая, что куртку она сдала в гардероб, были мятыми. Рубашка выглядела несвежей. На ее ногах надеты бахилы, но я видела сквозь голубой полиэтилен, что сапоги под ними были грязными. У меня в груди что-то больно сжалось, укололо и рвануло.

От того, что я смотрела на мою девочку, которую лелеяла и содержала в чистейшем виде, укладывала ее волосы, помогала ухаживать за лицом, когда произошел первый гормональный всплеск и она официально признала себя подростком, радуясь этому факту. Девочку… которую считала моей принцессой. И растила таковой.

Сейчас это был другой ребенок. Она казалась потерянной.

Я злилась. Мне было ужасно больно от ее поступков, слов и поведения. Но я все еще оставалась ее матерью. И я знала, что моя жалость пройдет, как только она сделает мне больно снова.

Лена прошла вглубь комнаты и села в кресло. Когда дочь посмотрела на меня, я поняла – она сделает это.

– Значит, все прошло? – с трепетом спросила она, как только выждала секунду.

– Прошло?

– Ну, ты стояла только что, а когда я видела тебя в последний раз, ты и ногой пошевелить не могла, сидела в этом кресле, – кивнула она в сторону моего средства передвижения. – Это же круто, мам. Поздравляю.

– В последний раз, когда мы виделись, я могла пошевелить ногой, Лена, – почему-то сказала я.

Именно эти слова меня особенно задели.

– Я говорила…

– Да, какая разница, – перебила она меня, словно задыхалась от хороших новостей. – Ты ходишь.

Ее голос был полон нетерпения, будто завтра Новый год и она ждала подарок.

– Я не хожу, – остановила ее поток счастливой болтовни. – И вряд ли буду прежней. Смогу ходить с костылями.

– Оу… – ее лицо погрустнело. Улыбка спала, а уголки губ опустились.

– Что? – усмехнулась я горько. – Это не то, что ты видишь в картинке идеальной матери?

– Я этого не говорила. Пожалуйста, не злись. Просто грустно стало. Вот и все.

– Я не злюсь. Я разочарована, Лена.

Дочь задержала дыхание, и грустной она быть перестала.

– Началось, – недовольно вздохнула. – Так и знала, что этим закончится.

– Нет, не началось. Я не буду тебе читать бесполезные лекции.

– Уже читаешь, – взвизгнула дочь.

– И ты все равно пришла? Почему? Если знала, что я осталась прежней.

– Я соскучилась.

– Правда?

– Мам, ты будешь сомневаться в любых моих словах?

– Не знаю. Возможно, – переведя дыхание, снова остановила взгляд на ее внешнем виде. – Что с твоей одеждой?

– В смысле?

Она посмотрела на мятую рубашку и модные сейчас широкие черные брюки.

– У твоего отца дома нет утюга и стиральной машинки?

– Я не умею гладить.

– А любовница Никиты не справляется с глажкой?

– Она ни с чем не справляется, – недовольно пробормотала дочь.

Меня заинтересовал ее понурый вид, глухой голос, но задавать вопросы я не стала. Мне не было интересно, чем занимается новая женщина бывшего мужа. А для того, чтобы узнать, почему настроение дочери при упоминании этой женщины стало еще хуже, мне все равно пришлось бы спросить о том, чем я не желала знать. Поэтому промолчала.

– Научись гладить, – выдала я очевидное. – И ухаживать за волосами. Для этого тебе не нужно, чтобы кто-то был рядом.

– Ты долго будешь меня упрекать? – ее голос был обвиняющим.

– Упрекать? Господи, я вижу тебя раз в несколько месяцев. И когда ты наконец приходишь, то я вижу тебя вот такой, – указываю на ее внешний вид. – Мятая, невыстиранная одежда, грязные волосы и синяки-мешки под глазами, словно ты не спишь по ночам, а занимаешься черт знает чем. Если я скажу, что тосковала по своей дочери, ты воспримешь это за прощение. Спрошу, тосковала ли ты по мне, то услышу укор в том, что виновата сама во всем, потому что была матерью и требовала от тебя дисциплины. Что бы я ни сказала, будет не тем, что ты рада услышать. Так скажи, что мне сделать в таком случае, дочка?

– Я просто пришла к тебе, – повысила она голос. – Пришла к своей матери.

– Тогда у тебя должна быть причина. Учитывая то, как сильно ты изменилась в последнее время, эта новая девочка не делает что-то просто так.

Телефон на тумбе зазвонил. Мельком глянув на экран, я перевела взгляд к Лене, которая перевела глаза на свои ногти.

– Это Никита.

Теперь она закатила глаза, а я подняла трубку.

– Да?

– Привет, – голос бывшего мужа был нетерпеливым.

– Привет.

– Лена у тебя? – я снова посмотрела на дочь.

– Да.

– Господи, – он вздохнул так, словно был взбешен.

– Что случилось?

– Скажи ей, чтобы взяла проклятую трубку или передай ей свой телефон.

– Я задала вопрос, Никита.

– Олеся, не до разборок с тобой сейчас. У меня полно работы, а Вера обрывает мой телефон, разыскивая Елену.

– Почему она ее разыскивает?

– Олеся, – прорычал он, а дочь почти подпрыгнула, услышав мой вопрос.

– Я не поеду домой! – закричала она,