Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева

Никакой реакции.

Я постучала сильнее.

— Простите! — крикнула я, перекрывая шум дождя. — Простите, пожалуйста! Я…

Дверь открылась.

Не резко, не хлопком — плавно, как у космического корабля в фильмах про будущее. Сначала показался ботинок — чёрный, кожаный, идеально начищенный, хотя кругом лужи. Потом — нога в тёмных брюках. Потом — весь он.

Мужчина.

Высокий — выше меня на голову, даже когда я стояла в кедах, а он в этих своих ботинках на тонкой подошве. Широкие плечи, прямая спина, и весь он — чёрный, будто вырезанный из ночи: тёмное пальто (шерсть, дорогая, с чёткой линией плеча), тёмный свитер под ним, тёмные волосы — короткий ёршик, без намёка на хаос.

Но самое страшное — глаза.

Серые.

Не те серые, которые кажутся голубыми в солнечном свете. Не тёплые, как пепел. А холодные, как лёд на зимней реке, тяжёлые, как свинец. У него были глаза снайпера — спокойные, просчитывающие, не мигающие.

И тонкие губы, сложенные в линию, которая не обещала ничего хорошего.

Ему было лет двадцать восемь — тридцать. Молодой, но с такой усталостью вокруг глаз, которая бывает у людей, видевших слишком много дерьма.

Он стоял под дождём и не замечал дождя. Капли падали на его пальто, скатывались, не задерживаясь. Он смотрел на меня, и в этом взгляде было ровно ноль эмоций. Ни злости, ни удивления, ни даже любопытства.

Только оценка.

Я почувствовала себя мухой на стекле — крошечной, ничтожной, легко стираемой.

— Ты понимаешь, — сказал он, и голос у него оказался низким, чуть хрипловатым, с металлической ноткой, — во что вписалась, детка?

Детка.

Он назвал меня деткой. Не девушкой, не Алисой (откуда ему знать моё имя), а этим снисходительным, почти презрительным «детка».

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Язык прилип к нёбу, дыхание сбилось.

— Я… — выдавила наконец. — Я не специально. Дождь, знаете, видимость плохая, и я только недавно получила права, и…

Он поднял бровь.

Одно движение — и я замолчала на полуслове.

— Ты не специально, — повторил он за мной, без насмешки, но и без сочувствия. — Хорошо. Это меняет дело. Что теперь? Ты заплатишь?

Он сделал шаг в сторону, пропуская меня к своей машине. Я подошла. Дождь заливал глаза, но я всё равно видела — каждый дефект на чёрном кузове был как личный приговор.

Фара. Царапина. Вмятина.

— Я… у меня есть страховка, — пролепетала я, хотя уже знала, что это не сработает.

— ОСАГО? — спросил он.

Я кивнула.

— Лимит — четыреста тысяч, — сказал он спокойно. — Ремонт этого автомобиля будет стоить примерно в шесть раз больше. Если считать по официальному дилеру — то в восемь. Твоя страховка покроет копейки, детка. Остальное — с тебя.

Голос его был ровным, будничным, как у риелтора, перечисляющего стоимость квадратных метров. Но от этого ровного голоса у меня подкосились колени.

— Я… у меня нет таких денег, — прошептала я.

— Это я уже понял, — сказал он.

Он достал из кармана пальто пачку сигарет — чёрную, без опознавательных знаков — и одну пачку зажигалку. Прикурил, прикрывая огонёк ладонью от дождя. Затянулся. Выдохнул дым в сторону.

И в этом дыме, смешанном с дождём, я уловила запах — дорогой табак, чуть сладковатый, и ещё что-то острое, холодное. Металл. Сталь. Как будто он не просто курил, а точил нож.

— Значит, так, — сказал он, стряхивая пепел на асфальт. — Вызываем ГИБДД, оформляем аварию. Твоя вина — сто процентов. Ты перестраивалась, не убедившись в безопасности. Я иду в левом ряду, без нарушений. Камеры всё зафиксировали.

Он кивнул куда-то вверх, и я только сейчас заметила на столбе камеру наблюдения — красный огонёк, мигающий в сумерках.

— Далее, — продолжил он. — Твоя страховая платит четыреста. Я подаю в суд на оставшуюся сумму. Ты проигрываешь, потому что вина очевидна. Приставы описывают твоё имущество. Машину эту, — он кивнул на Фрица, — забирают. С твоей зарплаты вычитают половину до полного погашения долга. Это займёт… — он сделал паузу, прикинув что-то в уме, — восемь лет.

Восемь лет.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как гиря.

— Но это если ты будешь работать официально, — добавил он как бы между прочим. — А если нет — то приставы придут к твоей маме. Она, кажется, живёт с тобой?

У меня перехватило дыхание.

— Откуда вы… — начала я, но он меня перебил.

— У тебя ключи на брелоке с номером квартиры, — сказал он, указывая подбородком на мои дрожащие руки. — Номер дома я вижу из окна. Адрес легко гуглится. Фамилию — по почтовому ящику, если надо. Я не маньяк, детка. Просто внимательный.

Он затушил сигарету о подошву ботинка и спрятал окурок в карман — даже бычок не бросил на асфальт. Педант, мать его.

— Так что выбор у тебя небольшой, — закончил он. — Либо классическая схема — суд, приставы, долги на годы. Либо…

Он замолчал, и в этом молчании было что-то хищное.

— Либо? — переспросила я, хотя уже знала, что сейчас прозвучит что-то ужасное.

— Либо мы договариваемся по-другому, — сказал он.

И улыбнулся.

Это была не улыбка — оскал. Краешки губ приподнялись, но глаза остались ледяными. Он улыбался так, как улыбаются, когда знают, что жертва уже в капкане, и можно не торопиться.

— Денег я с тебя не возьму, — сказал он. — Мне не нужны твои гроши. Но ты будешь должна мне услугу. Точнее — месяц работы. Горничной в моём доме.

Я моргнула.

— Что?

— Горничной, — повторил он, растягивая гласные. — Уборка, готовка, стирка, беготня по поручениям. Живёшь у меня — в отдельной комнате, не волнуйся. Питание за мой счёт. Через месяц — свободна. Долг списан.

— Это… это рабство! — вырвалось у меня.

Он рассмеялся. Коротко, без веселья.

— Нет, детка. Рабство — это когда тебя держат силой и не платят. А я предлагаю сделку. Ты работаешь — я прощаю долг. Всё по взаимному согласию.

— Но я не согласна! — мой голос сорвался на фальцет.

— Тогда суд, — пожал он плечами. — Твой выбор.

Дождь лил как из ведра. Я стояла, промокшая до костей, и понимала, что проиграла. Что этот человек — Влад, как он представится позже, — уже всё решил. Он дал мне выбор, но оба варианта вели в тупик.

В одном — долги на годы, потеря машины, мама узнает, что я влипла в историю.

В другом — месяц в чужом доме в качестве прислуги. Унизительно, страшно, непонятно. Но это всего лишь месяц. Тридцать дней.

А потом свобода.

Я подняла глаза на него — на этого высокого, холодного, пахнущего сталью и