После развода. Я (не) вернусь - Мира Спарк
— Я останусь, — прерываю его.
— Таня…
— Я. Останусь.
Смотрим с Андреем друг на друга долгую секунду, и он кивает.
Садится между мной и Германовым.
— Я подумал, что пропускаю столь милую беседу, — говорит Андрей.
Его голос тихий, но твердый. И в нем слышится сталь.
— Особенно ту часть, где ты объясняешь Татьяне, как я все разрушаю. Удобная версия. Только ты забыл добавить детали.
— Я не знаю, о чем ты, — бледнеет сильнее Германов.
— О том, кто на самом деле инициировал эту проверку, — Андрей кладет руку на спинку моего стула.
Это простое прикосновение вызывает в теле теплую дрожь.
Я судорожно, незаметно выдыхаю.
— О том, какие звонки ты делал в прошлый четверг, — Андрей достает из внутреннего кармана листы бумаги. — Здесь твои звонки людям из министерства…
— Ну и что, — вскидывается Германов, — ты сам знаешь, что приходится постоянно держать руку на пульсе и подмазывать кого надо…
— Верно, — кивает Андрей. — Только ты подмазал… слабо.
Германов откидывается назад.
— О чем ты? Говоришь загадками и думаешь, что я стану их отга…
— Все просто, Ром. Я перекупил их, — просто отвечает Андрей, и я вижу, как челюсть Германова падает вниз.
— Да-да. Деньги решают, и я сделал свой ход, — Андрей подается вперед. — Мне пришлось потратиться, но оно того стоит. Это стоит всех денег мира…
— Что «это»? — выдавливает изумленный Германов.
— Возможность защитить Таню от такой лживой, паскудной мрази, как ты.
Каждое слово Андрей словно вбивает в пространство между ними.
— Ты инициировал наезд. Я его закрыл. Ни у кого никаких претензий. Никаких замечаний по объектам Татьяны…
— Это еще не конец!
— Конец — спокойно парирует Андрей. — Знаешь почему?
На какое-то мгновение мне кажется, что эти двое сильных мужчин ведут какой-то странный, дикий танец.
Ужасающий танец.
В котором ведет Андрей.
Андрей придвигается еще ближе к Германову и говорит абсолютно спокойно:
— Потому что она все видит. И все поняла. Ты никогда ее не добьешься, слышишь? А все остальное — неважно…
— Тогда я уничтожу вас обоих! — взрывается Германов. — Вы будете радоваться если дворниками сумеете работу найти! И образование ваших…
Теперь бледнеет Андрей.
Но его бледность — не страх, а лед — стремительно сковывающий все живое.
— Если ты только попытаешься, — шепчет он зловеще, — я просто сверну тебе шею. И все.
Он говорит это абсолютно спокойно, без тени эмоций.
Констатирует факт.
В его глазах — не злость, а ледяная решимость.
Германов замирает.
Он смотрит в эти глаза и, кажется, видит в них клятву.
Вскакивает с грохотом роняя кресло.
Делает шаг назад.
Потом еще один.
Андрей не произносит больше ни слова.
Просто смотрит. И этого достаточно.
Я остаюсь сидеть, не в силах пошевелиться, глядя на пустое место напротив и чувствуя жар от руки Андрея за своей спиной.
Глава 52
Андрей
— Хэппи бездэй ту ю-ю-ю! — раздается вдруг нестройное пение.
Татьяна вздрагивает и оглядывается.
Четверо официантов торжественно несут торт с горящими фейерверками и поют поздравительную песенку.
Никогда не понимал этого, но лица людей вокруг озаряются улыбками.
Слышатся аплодисменты.
Звучит музыка.
И в это мгновение до меня с чудовищной четкостью доходит — как много всего в жизни я могу не понимать.
Да, это так.
Но то, что касается моих дорогих, любимых людей я буду стараться понять.
Не потому что должен, а потому что хочу.
Поздравления прекращаются. Аплодисменты стихают, и ресторан возвращается к своему обычному существованию: позвякивает посуда, негромкий гул разговоров плывет под потолком.
Пахнет вкусной едой, вином и весельем…
Смотрю на Таню, и сердце сжимается.
Она измотана. Истощена. Изранена.
Первым порывом — обнять ее, но она… она — Снежная Королева.
Натянула холодность, как броню, и я должен, обязан понять это и… преодолеть.
— Танюш, — начинаю я, придвигаясь ближе.
Она поднимает на меня огромные глаза — я словно смотрю в бездонное черное небо.
Ни проблесков звезд, ни далекой зарницы.
— Как ты?
Протягиваю руку и накрываю ее ладонь своей.
Ее пальцы — лед.
Она молчит.
По коже у меня бегут мурашки, как от холода.
Музыка становится громче. Официанты торопятся со своими подносами — зал ресторана продолжает заполняться гостями.
— Он ничего не сможет сделать. Я об этом позабочусь. Я все сделаю для тебя…
— Не нужно, — прерывает она меня. — Хватит.
Она медленно убирает руку из-под моей ладони.
— Что? — переспрашиваю я глупо.
— Хватит охотится на меня, — отвечает спокойно, но ее слова режут мне слух.
Есть в них какой-то глубинный надрыв.
Таня продолжает сидеть спокойно. В ее позе нет напряжения. Смотрит прямо и не отводит глаза.
— Я для обоих вас — трофей. Трофей, которому каждый придал какую-то ценность.
Слова застревают у меня в горле.
— И вы оба делаете все чтобы добиться этого трофея, — усмехается горько. — Это так по-мужски.
— Таня…
Поднимает руку:
— Все ваши действия — вас обоих, направлены только на собственное удовлетворение. Чтобы потешить свое эго.
Музыка в ресторане становится громче, но каждое ее слово врезается мне в сердце маленькой колкой снежинкой.
— Я устала от этой игры. Я вне ее. Все. Хватит.
Она все еще не отводит глаз, но на скулах появляется едва заметный румянец.
— Ты ждешь благодарности, Андрей? Считаешь себя принцем на белом коне, который появился в самый нужный момент и спас даму в беде?
Изумлено смотрю на нее, потому что… черт, хоть я об этом так никогда не думал, но что-то в ее словах меня цепляет.
Задевает за душу мельчайшими крючочками и… теперь кажется безумно подлым.
Просто омерзительным поведением.
Меня коробит от самой мысли, что я хоть на каплю, но мог подумать так… и думал.
— Так вот, Андрей, это не так, ясно? Я не нуждаюсь в защите, утешении или успокоении. Со своими трудностями я научилась справляться сама, и это, между прочим, благодаря тебе.
Это будто удар под дых — перехватывает дыхание и… я вспыхиваю как мальчишка, ненароком разбивший окно.
Только чувствую себя гораздо более погано.
— Единственное, что мне действительно нужно — чтобы меня оставили в покое. И все.
Гудение ресторана в вечер перед выходным днем резко контрастирует с холодом за нашим столиком.
Таня молчит, потом сжимает кулак и тихонько бьет по столу — словно точку ставит.
— Ты права…
Произношу наконец я, и поражаюсь своему голосу — низкий хриплый, лающий, как у пса, который рвался с цепи.
— Мы эгоисты, — соглашаюсь я, потому что чувствую — не понимаю разумом, а именно чувствую душой правоту ее слов. — За этого подонка я говорить не буду
