Коварный супруг - Катарина Маура

я начинаю терять контроль над собой, а она стонет на моем члене, словно это я доставляю ей удовольствие.

— Черт, — хриплю я, испытывая головокружение. — Сиерра, детка, я больше не могу... блять.

Я выхожу из нее, но она тут же наклоняется вперед, и наши глаза встречаются.

— Нет. Позволь мне, — требует она, прежде чем снова взять меня в рот так глубоко, как только может.

Я стону, проталкиваясь в ее горло так далеко, как только возможно, чтобы не вызвать у нее рвотных позывов, и лишь затем отступаю почти до конца.

— Ты такая хорошая жена, — шепчу я, прекрасно понимая, что мы находимся на пороге того, что все, что у нас есть, развалится. Она хмыкает, пока я задаю ритм, который держит меня на грани, пытаясь насладиться этим моментом с ней.

Я не могу отделаться от ощущения, что это единственный раз, когда я смогу испытать такое с ней, а она наблюдает за тем, как тают все остатки самообладания.

— Сиерра, — стону я, кончая глубоко в ее горло, и она проглатывает все, как хорошая девочка.

Она задыхается, когда я отстраняюсь от ее рта, ее глаза темнеют от желания.

— Встань лицом в ту сторону, — приказываю я, указывая на зеркало в полный рост на стене. — На руки и колени.

Она колеблется долю секунды, прежде чем подчиниться, и я улыбаюсь, когда она располагается так, как я ей велел.

— Хорошая девочка, — бормочу я, двигаясь за ней и медленно поднимая футболку, в которую она одета. Она даже не представляет, что со мной происходит, когда вижу ее в моей одежде. Она думает, что таким образом скрывает больше своего тела, но меня это только заводит. Сиерра задыхается, когда мои руки начинают ласкать ее попку, разминая, сжимая, а затем я берусь за лямки ее трусиков и стягиваю их вниз по бедрам, оставляя чуть выше колен. Я усмехаюсь, когда замечаю, какая она мокрая, какая набухшая и сексуальная ее киска.

— И все это только после того, как ты отсосала мой член?

Я наблюдаю за ее раскрасневшимся лицом в зеркале и ухмыляюсь, чертовски довольный тем, что это все для меня, что она моя.

— Такая идеальная, красивая киска, — шепчу я, прежде чем наклониться и провести языком прямо по ней, желая попробовать на вкус. Она стонет, когда я ласкаю ее клитор, и ее бедра начинают двигаться, когда она поддается желанию.

— Ксавьер, — умоляет она, пока я играю с ней, не торопясь, дразня ее и никогда не давая ей того, чего она хочет. В ее голосе звучит отчаяние — для меня. — О боже, — стонет она, когда я сильно присасываюсь к ее клитору, и вот уже она кончает на мой язык, ее ноги дрожат.

Я ухмыляюсь, когда ее глаза встречаются с моими в зеркале, желание управляет каждой моей мыслью. Я бы хотел, чтобы она всегда так на меня смотрела, как будто нет никого, кроме меня, как будто я — это все, что ее волнует. Сиерра задыхается, когда я прижимаю свой член к ее киске и несколько раз провожу им вперед-назад, а затем слегка ввожу.

Она напрягается, и я смотрю в зеркало на ее расширенные глаза. Приходит осознание, и я отстраняюсь. Что, черт возьми, я только что собирался сделать со своей женой? Она думает, что я не знаю, но я прекрасно осведомлен, что она все еще девственница. Она всю жизнь ждала своего мужа, и вот я здесь, почти что собираюсь трахнуть ее на чертовом полу, как какое-то гребаное животное.

— Ксавьер? — шепчет она, и в ее голосе звучит растерянность, когда я отстраняюсь и хватаю пару спортивных штанов, торопливо одеваясь. У меня сводит живот при мысли о том, каким эгоистом я продолжаю быть с ней, и меня тошнит от этого.

Сиерра поворачивается и опускается на колени на пол, глядя на меня своими невинными глазами. Я бросаю на нее долгий тяжелый взгляд и ухожу, пока не сделал то, о чем буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Глава 33

Ксавьер

Я останавливаюсь перед своим домом и смотрю на входную дверь, испытывая противоречивые чувства. Уже в третий раз за неделю я приезжаю домой и не могу войти. К этому времени у Сиерры было достаточно времени, чтобы осмыслить случившееся, и она достаточно умна, чтобы понять, что я должен был кого-то убить, чтобы оправдать то количество крови, которым я был покрыт. Я не могу смириться с мыслью, что встречусь с ней и не найду в ее глазах ничего, кроме ужаса и страха. Я отчаянно цепляюсь за это пространство, наполненное неизвестностью, в котором я существовал. Как иронично, что я превратился в гребаного котенка Шредингера.

Я вздыхаю, сдавая назад, и продолжаю бесцельно колесить по городу, как делал это каждый вечер на протяжении последних двух недель, и в итоге оказываюсь перед домом своего лучшего друга, даже не подозревая об этом. Опять. Я делаю глубокий вдох и кладу руки на руль, а затем упираюсь в него головой. Что, черт возьми, я собираюсь делать? Как мне смотреть в глаза своей жене, зная, что я навсегда разрушил ее представление обо мне? Я всегда знал, что я гнилое яблоко, но, черт возьми, когда дело касалось ее, я так отчаянно хотел быть хорошим, достойным. Я не хотел, чтобы она знала о том зле, которое живет во мне, о том, что я сделал, чтобы защитить свою семью. Она никогда не поймет — ее не воспитывали так, как меня, не учили стрелять, вместо того чтобы учить ездить на велосипеде.

Я вздрагиваю, когда дверь моей машины открывается, и глаза мои расширяются, когда Дион садится в мою машину.

— Я ничего не говорил последние три ночи, когда ты парковался перед моим домом, — говорит он, откинувшись на спинку сиденья. — Я понимаю, каково это — не хотеть говорить и не знать, куда идти, но так продолжаться не может. Скажи мне, почему ты здесь и выглядишь так, будто кто-то переехал твое гребаное домашнее животное, когда ты должен быть дома со Сиеррой.

Я вздыхаю и щиплю себя за переносицу.

— Я облажался, — признаю я.

Он напрягается, явно стараясь изо всех сил не выдать своего беспокойства, но я слишком хорошо его знаю.

— Что ты сделал?

Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю