Дженнифер Уайнер - Все девочки взрослеют

— «Мятый сарафан шестнадцатого размера из магазина „Лейн Брайант“[65] лежит на неубранной постели Шапиро. На нем сохранился ценник — триста девяносто девять долларов девяносто девять центов», — вслух прочла я. — Так, для начала, этот сарафан стоил тридцать девять долларов девяносто девять центов!

Позвонили в дверь.

— Я открою, — вызвался Питер, потому что у меня снова запищал телефон.

Я перевелась на другую линию.

— Это мама, — ласково и безмятежно проворковала мать в трубку. — Кэнни, ты же знаешь, я не против, пиши обо мне. Но может, все-таки не стоило рассказывать всему свету, что я познакомилась с Таней в джакузи в Еврейском культурном центре?

— О господи, — застонала я. — Мама, я не…

Дверь дочкиной спальни распахнулась. Джой спустилась по лестнице в одной лишь треуголке и трусиках с русалочкой Ариэль. За пояс трусиков была заткнута зубная щетка.

— Пиратка Джой!

— Я перезвоню, — пообещала я матери, нажала «отбой» и поцеловала дочь. — Сходи надень штанишки и рубашку, милая.

— Презренные псы, — грустно сообщила Джой и направилась обратно в спальню.

Питер вернулся на кухню с коричневым бумажным свертком в руках.

— Кто-то испек для тебя печенье. — Он выкинул презент в мусорное ведро и вымыл руки. — Полагаю, лучше не пробовать.

— Уверен?

Я с отвращением читала статью, с каждым словом все больше чувствуя себя раздавленной.

— «Нервная и озлобленная»? «Обожает исповедоваться»? Да она не успела даже понять, насколько я на самом деле безумна. И к тому же исказила имя Джой! «Джойс» — это надо же!

Дверь спальни дочери снова распахнулась. Джой медленно спустилась по лестнице. Она сменила пиратскую шляпу на ковбойскую и нацепила на голый животик пояс и два пластмассовых шестизарядных револьвера.

— Ковбойка Джой!

— Штанишки, — твердо напомнила я. — Рубашка.

Каждое воскресное утро мы ходили в Старый город и в «Метрополитен бейкери», пили кофе с круассанами. «Только не сегодня», — подумала я. Ни за что не покажу свое расплывшееся и, возможно, ненормальное лицо людям.

— Черт побери! — Джой снова побрела наверх.

Я прочла вслух:

— «В доме Шапиро полно следов пребывания трехлетнего ребенка, от крошек печенья на полу до полусобранной пластмассовой магазинной тележки в гостиной. В тот день собака, Нифкин, разлеглась на диване, а вот дочери, Джойс, нигде не было видно. Шапиро объяснила, что теперь, когда ее настигла слава, с ребенком сидит бабушка. „Няни, моя сестра, мамина любовница, официантка из „Старбакс“, лишь бы кого-то найти“, — засмеялась хозяйка, после чего поделилась со мной историей, как во время книжного тура ее сестра, накануне вышедшая из клиники для алкоголиков, умудрилась запереть Джойс в гостиничном номере».

Я захлопнула ноутбук. Оказывается, когда в журнале тебя называют толстой — это еще не самое страшное.

— Я плохая мать? — Я закрыла лицо руками. — Не понимаю. Она казалась такой милой! И откуда она узнала о джакузи?

— Кэнни, — осторожно начал Питер, — ты ведь рассказала эту историю всем в новостном отделе.

Я опустила голову. Он прав. Я действительно ввела в курс дела многих сотрудников. Причем используя трубочку и банку диетической колы для звуковых эффектов.

— Но зачем же было трезвонить об этом на весь свет?

Я упала на стул, подо мной что-то раздавилось. В лучшем случае пластилин. В худшем — недоеденный виноград.

— А сплетни о моей семье! — Я поежилась от стыда. — Она даже не спрашивала меня об этом! Ее интересовало только, пишу я от руки или на ноутбуке. — Я сморгнула слезы. — Почему она так со мной обошлась?! Я никогда бы так не поступила.

Питер поднял бровь.

— Никогда, — настаивала я. — Если бы мне пришлось брать интервью у журналиста, продавшего книгу, я бы написала нормальную статью, повозмущалась бы у себя дома и напилась бы с досады.

Питер поднял обе брови.

— Ладно, разве что с Брюсом, — проворчала я. — Но он меня бросил! Оставил! Беременную! Этот гад превратил мою жизнь в бездарную песню в стиле кантри, и я имела право… ну, знаешь…

«Отомстить», — прошептал внутренний голос.

— Все это описать, — закончила я.

— Вполне справедливо, — согласился Питер. — Но тогда не стоит злиться на людей.

— Нет, стоит! Разве я заслужила? Кого я обрюхатила и бросила?

Я прижала к глазам кулаки. В дверь снова позвонили. Нифкин зашелся в лае.

— Открой, — попросила я. — Это, наверное, из отдела социальной защиты.

Я шутила. Но легко могла представить пару суровых социальных работников с планшетами и вопросами. И возможно, даже полицейского за их спинами. Правда ли, что я доверила заботу о физически нездоровом ребенке сестре, обожающей совершать ночные набеги на мини-бар? Оставила Джой с официанткой? С незнакомкой? Я действительно мстительное, уродливое чудовище? Как же Питер может меня любить? Я громко застонала, открыла ноутбук и уставилась на свой снимок, помещенный вместо принятой фотографии автора. Фото было сделано на какой-то прощальной вечеринке в «Икзэминер». Я стою перед своей кабинкой и тяну к широко открытому рту вилку с бисквитом. Обтянутые кошмарным свитером в рубчик груди, двойной подбородок. Подпись: «Девушка с самым большим куском торта».

Питер тепло обхватил меня ладонью за шею и прижал к себе.

— Не переживай, — успокаивал он. — Собака лает — ветер носит.

Я молча кивнула, сознавая свое бессилие. Конечно, можно позвонить журналистке или редактору, пропустившему статью, — низенькому немолодому мужчине с нездоровым цветом лица. В среднем звене руководства «Икзэминер» таких толпы. Похоже, они годами плетутся в хвосте, прежде чем немного подняться и выместить свои комплексы на поколении начинающих журналистов. Позвонить и наорать на него. Или воззвать к его совести. Можно даже поплакать. Но что толку? Я все знала заранее. «Конечно, мы немного добавили, — нетерпеливо признает он. — В этом весь смак. Отличная вышла история». Так что я — всего лишь отличная история. Хотела создавать их, но, похоже, сама превратилась в одну из историй.

— Не обращай внимания, — советовала Макси, ставшая моим консультантом по вопросам славы.

— Но как? — возразила я. — Брат теперь со мной не общается. Сестра требует десять тысяч долларов на увеличение груди. Угрожает, что иначе не простит. Утром я залезла в Интернет и обнаружила, что оппозиционный еженедельник назвал Джой «отродьем».

— Не обращай внимания, не обращай внимания, — повторяла Макси со своим элегантным акцентом. — Отойди от компьютера. Это орудие дьявола. Во-первых, все читают только заголовки; во-вторых, люди не помнят, что прочли; в-третьих, газеты в наше время ничего не значат.