Наталия Гуревич - Осенний Донжуан

- Дурацкая была идея идти по руинам ночью... Свеча погаснет, ноги переломаем. Или заблудимся.

Нелюбов взял ее под локоть и медленно пошел по коридору. Катя вдыхала прохладный запах каменных стен, к которому примешивался тонкий вишневый аромат от Нелюбова, и думала о словах, которые смогли бы надежно разрушить опасную тишину. Но слова не шли, их не пускали незваные мысли-вспышки, они одна за другой атаковали Катин мозг: какая крепкая у Нелюбова рука, сейчас понятно, что она не задрожит, даже если Катя повиснет на ней; как Нелюбову идет, когда волосы немного встрепаны; как приятно чувствовать себя в темноте маленькой и слабой под защитой большого и сильного; как странно он смотрел на нее у лестницы...

- Володя всегда... сколько я его знаю... ну, он часто так делает... - заговорила она, цепляясь за первые приходящие на ум слова. - Он думает, что его правда единственная и борется за нее. А то, что кто-то другой имеет право, он не думает. Он... как это... не толерантный, вот. Ты не обращай внимания, он просто расстроенный такой в последние дни...

Ее взгляд, вслед за пламенем свечи, скользил по деревянным панелям, выбоинам на стенах, процарапанным и нарисованным надписям, по рейкам на потолке, давно обнажившимся из-под штукатурки. Нелюбов молчал, и Катя пожалела — то ли о том, что вообще заговорила, то ли о том, что заговорила на эту тему, то ли о том, что слова прозвучали коряво и неубедительно.

Коридор диаметрально раздвоился. Где-то что-то шуршало и слышались похожие на голоса звуки, но направо за ними идти или налево, понять было невозможно.

- Может быть, крикнуть им? - сказала Катя.

- Не надо, - и Нелюбов, крепко сжав Катин локоть, увлек ее влево.

Катя хихикнула:

- Зря мы не захватили с собой еды и питья. До утра теперь блуждать здесь будем.

- Ну, почему же. Я захватил.

Огонь на свече тревожно заметался, вытянулся параллельно полу, и ощутимо потянуло ветерком. Впереди неясная субстанция материализовалась дымчатым светом — это через окно добирался до замкового коридора свет фонаря, растущего у вагончика сторожа. Свеча погасла. Катя с Нелюбовым добрались до безрамного и выщербленного оконного проема и кое-как устроились на нем — благо, в девятнадцатом веке стены делали широкие.  

- Чего ты там захватил? Доставай.

Из внутреннего кармана джинсовой куртки Нелюбов извлек бутылку вина. Катя основательно приложилась к ней, запивая все неловкие слова, мысли, движения последнего получаса. Оторвавшись от бутылки, она вытерла губы рукой и снова поймала тот взгляд Нелюбова, что смутил ее у лестницы, - откровенный и зовущий. Уверенная, что все не так, как ей кажется, она быстро отвернулась и стала смотреть вовне, на обросший кустарником вагончик сторожа, на лес, когда-то бывший парком. Нелюбов глотнул вина, уперся затылком в стену и заговорил.

- Когда я только познакомился с Варягом, он сразил меня наповал. Знаешь, чем? Тем, что вообще не такой, как я. Совсем. Абсолютно. Я тогда был юн и свеж, думал, что если кто-то не похож на меня, так он, значит, непременно лучше. Я перед Варягом падал ниц всякий раз, когда видел. Все эти его непоколебимые теории, поход по жизни с поднятым забралом, железобетонная принципиальность... Я ужасно им гордился и никогда не обижался. Как-то он сказал, что я напоминаю ему собачку, которая восторженно думает об умении человека открывать холодильник и готова за это умение простить человеку все. Я и тогда не обиделся. Даже, помнится, кивал... Я никогда ему не завидовал, не пытался переплюнуть, что-то там доказать. Богу — богово.

Нелюбов сделал паузу. Катя ощущала на щеке жар от его взгляда и гадала: действительно ли он смотрит на нее или это продолжается странный обман чувств? Нелюбов отхлебнул из бутылки и продолжил:

- Я и сейчас никому ничего доказывать не хочу и не буду. Мне нафиг не надо то, что есть у него. Кроме одного... - и он снова умолк.

- Чего же? - осторожно спросила Катя, по-прежнему рассматривая вид из окна.

Но Нелюбов не ответил, а коснулся бутылкой ее руки, предлагая выпить. Катя приняла предложение и повторила вопрос.

- Когда мы все бредили свободой, а я больше других, Варяг был ее олицетворением. Делал всегда, что хотел, брал все, что было нужно, и при этом ни у кого в долгу не оставался. Нет, многие так пытались, но только у Варяга получалось без фигни. Может, потому что не жадничал. Я всегда знал, что он другой, и поэтому быть, как он, даже не пробовал. Конечно, иногда мне хотелось, и досадно бывало, что я — не он. Только однажды я понял, что и сам так живу. Беру, что нужно, делаю, что хочу, и никому не должен... - Нелюбов усмехнулся. - Ну, разве что денег, так это ж не долг. Деньги — что? Деньги — бумага, приложение к отношению. Я их не вымогаю, мне их дают, иногда даже без спросу.

- Так чего же тебе не хватает? - уже нетерпеливо переспросила Катя.

- Когда я это понял, Варяг перестал быть идолом. Он стал подобным. А подобные имеют одинаковые права в этой жизни. И, черт возьми, один может хотеть то, что есть у подобного другого.

Катя напряженно замерла. Ей показалось, что она знает ответ на свой вопрос, но она не верила в это знание. Нелюбов все говорил о правах и об обязанностях, и о каких-то неписанных, но наивернейших, законах, но Катя почти не слушала. Она думала: если его ответ — тот самый, который ей примыслился, то как нужно на него реагировать? Она припомнила, что ранее Нелюбов не давал ей повода к подобным метаниям. Долгое время он вообще ее игнорировал. И потом, когда лед был сломан, он уделял Кате внимания заметно меньше, чем другим дамам из общества. Ничего особенного в его поведении не замечала она и тогда, когда он приходил в дом Варяга — почти всегда с компанией, а если один, то запирался с Володей в кухне, устраивая чисто мужской междусобойчик. И Катино отношение к Нелюбову, как и к другим, всегда было забетонировано гостеприимством. Погруженная в заботы о предоставлении человеку как можно лучшего приема со своей стороны, хлопоча о наибольшем комфорте для него, она не очень задумывалась о том, как он сам мог относиться к ней. Но вот первый раз она осталась с Нелюбовым наедине... Может быть, он просто пьян, а может, играет, а скорее, она все придумала только что. Но если не придумала, если... то это... щекотно. Щеколда на двери в чуланчик с мечтами соскочила как-то уж слишком быстро, и полившийся оттуда сладкий запах томных грез закружил Кате голову. Ее словно выбросило в теплый океан. Она знала, что не имеет права находиться здесь, искала что-нибудь, чтобы зацепиться и выбраться. Но мысль «это все я сама придумала» уже превратилась в ничтожную щепку — ее можно было видеть, щупать, но она была бесполезна. Тем более, что от горизонта стремительно приближался фрегат под алыми парусами, и на капитанском мостике стоял Нелюбов, который сказал: