Развод в 45. Предатель, которого я любила - Лила Каттен

Олеся

Я никогда не могла переносить страшные сны. Ни в юности, ни будучи взрослой женщиной. Они пугали настолько, что я ещё долго видела их, стоило закрыть глаза.

Последний страшный сон мучил меня после аварии. Он снился с разной периодичностью, и каждый раз приходилось брать время на то, чтобы прийти в себя.

Пробуждение этим утром было жутким.

Я ощущала боль в каждой клетке моего тела и кричала. Агония пожирала меня и сводила с ума. Сначала меня сдавливал горячий металл, а после – больничная постель.

Затем Никита склонился надо мной, прикованной к кровати, и закричал, оглушая:

– Ты чуть не убила нашего сына! Как ты могла?!

Сделав глубокий вдох, я открыла глаза и поперхнулась отравляющим лёгкие воздухом.

Это были его слова.

Точно такие же, как он сказал мне, когда я пришла в себя и узнала, что Артур всё ещё в коме.

Несмотря на то, что я пострадала сильнее всех и уже год прикована к инвалидной коляске, он пролежал в коме на несколько дней дольше меня, и это были страшные двадцать четыре часа. Я даже не обратила внимание на то, что мои ноги… их словно не было. Я не слышала слов врача о том, что не могу ходить. Я ждала, когда кто-то войдёт в палату и скажет, что мой сын пришёл в себя и его здоровью ничего не угрожает.

Именно тогда Никита сказал те самые слова.

На тот момент никто не мог рассказать об аварии достаточно. Водитель, который подрезал нас, был не в лучшем состоянии. А последняя камера, на которой была запечатлена моя машина, показала, что за рулём была именно я. К тому же сын вытащил меня из машины, прежде чем травма погрузила его во тьму.

Артур только получил права, и когда он попросился за руль на трассе, я решила: «Почему бы и нет?» Никто не думал, что произойдёт беда. Но это не уменьшает моей вины. Если бы я была за рулём, возможно, смогла бы выкрутить руль и удержать автомобиль. Так много этих «если бы…», что я просто не стала отрицать обвинений мужа.

Расследование аварии могло закончиться как угодно. Я не могла позволить, чтобы у сына была судимость или отметка о том, что он участвовал в процессе не только как пострадавший.

Таким образом, я стала виновницей в глазах Никиты. На кону стояло будущее Артура – как оказалось, на противоположной стороне было будущее моей семьи.

В этом причина того, что он ушёл к другой за утешением?

Что, если бы я сказала правду? Хватило бы ему сострадания и терпения, чтобы просто быть со мной? Помогать своей верой, а не упрёками: «Ты виновата!»?

Я так сильно запуталась в этой истории, что скатилась до того, что начала банально выгораживать его. Но, услышав панику в его голосе, когда он сбежал к любовнице, у которой заболел живот… Всё будто встало на свои места.

Он предал меня не потому, что что-то было ложью с моей стороны. Была я за рулём или нет… он не имел права делать того, что сделал.

Он не имел права быть таким жестоким. Он клялся быть со мной в болезни… и я верила ему все эти годы, пока не оказалась в беде. А он просто устал от того, что мне больно и я уязвима.

Дверь палаты открылась, и вошла массажистка.

– Здравствуйте, Олеся Ивановна.

– Здравствуйте, – смахнув слёзы, которых было не избежать, улыбаюсь ей. – У меня же ещё корсет.

– Мы просто слегка разомнём мышцы.

– Это не навредит?

– Ни в коем случае.

– Хорошо.

Она приступает к делу, и это прикосновение… Господи, почему я до сих пор ничего не чувствую?

Разве так должно быть? Хотя бы что-то… самую малость.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к собственному телу. Прошла неделя после операции. Должно же быть… Но ничего нет.

– Почему я не чувствую? – вопрос срывается с губ тихим шёпотом и растворяется в воздухе. – Почему…

Я открываю глаза и сталкиваюсь с её взглядом.

– Операция… не помогла, не так ли?

– Олеся Ивановна…

– Поэтому врач тянет? Ждёт, когда снимут корсет, чтобы убедиться в том, что уже знает и без всех этих ненужных манипуляций?

Дыхание стало прерывистым и свистящим. Горло стянуло, будто удавкой…

– Я не могу… я не буду ходить? Никогда? О Боже… О Боже… Всё напрасно… всё…

Голова закружилась, и тошнота поднялась к горлу. Пальцы скрючило в судороге, и картинка размылась.

Надежды внезапно стали пеплом у моих безжизненных ног. А из горла вырвался всхлип. Слёзы побежали по вискам тёплым потоком.

В палату ворвалась другая медсестра и стала что-то говорить, но истерика была слишком сильной, и меня попросту успокоили препаратом.

Медленно погружаясь на глубину, я смотрела в потолок, который отдалялся. А мысль зациклилась и вдавливала в эти воды всё сильнее. Мысль о том, что больше ничего не будет как раньше. Никогда…

___

Врач вошёл в палату на следующий день после моей панической атаки. У меня была одна в прошлом году – когда подтвердилось то, что я уже знала… или попросту догадывалась.

Вот ещё одна.

– Олеся Ивановна, – он подвинул стул к изножью и сел на него, а я отвернулась.

Мне было стыдно ровно минуту после того, как я пришла в себя. А потом стало больно… снова.

– Мы ведь с вами договорились.

– Я не чувствую ничего. Я по-прежнему… Вы должны быть честным со мной.

Он вздохнул.

– Мы с вами знали, что результат – это либо "да", либо "нет". Мы лишь хотели дождаться полного восстановления после операции и попробовать интенсивные занятия в зале.

– Значит, если бы всё получилось, то чувствительность уже была бы?

На этот раз я поворачиваю голову и смотрю на его лицо, чтобы понять, будет ли в ответе ложь.

Её не было, когда он сказал:

– Да.

Возможно, из-за того, что вчера я выплеснула так много эмоций, я не разбушевалась сейчас. А может… просто была готова к этому.

Но слёзы… они всё равно потекли из уголков моих глаз, которые я стремительно закрыла.

– И что дальше?

– Третий вариант. Нейростимулятор.

Глава 27