Влюбить босса. Новогодний спор - Ника Лето
Шереметьев ловит мой взгляд, брошенный украдкой, и хмыкает. Я тут же отворачиваюсь к окну, делая вид, что изучаю панораму города. Но не выдерживаю и пяти минут.
— У тебя, Кирилл, нет домашней одежды? — вырывается у меня язвительно. — Ты и спишь в костюме?
Он поворачивается, и на его лице расплывается широкая, обезоруживающая улыбка. Такая, от которой девушек заваливаются сразу у его ног. Как и я была не прочь. Но я всё-таки пытаюсь держаться.
— Сплю я обнажённым, — отвечает он с интимной хрипотцой. — А хожу в костюме, чтобы тебя соблазнять. Он подчёркивает мою мужественность. Как считаешь?
Он делает неторопливый, хищный шаг ко мне. Останавливается прямо передо мной, опираясь руками о стол по бокам от меня. Его лицо совсем близко. Его запах — древесный, свежий, безумно притягательный — заполняет всё пространство.
Господи, Женя, держись. Ну пожалуйста. Не сдавайся ему.
У тебя, блин, есть чувство собственного достоинства, а? Перестань так дышать!
— Смотрю, снежная королева начинает таять, — шепчет он, и его глаза смеются.
Я сглатываю, чувствуя, как щёки заливает жаром. Бурчу что-то неразборчивое, типа «ничего я не таю, иди ты…». Отвожу взгляд в сторону и проклинаю себя за эту глупость. Надо было молчать. Я же решила.
Решила, Женя, так придерживайся плана!
Он довольно смеётся и возвращается к плите, оставляя меня переваривать этот выброс адреналина.
Через пятнадцать минут передо мной появляется тарелка. С идеальной пастой карбонара. Нежнейший кремовый соус, хрустящие кусочки бекона, тёртый сыр… Выглядит как с обложки кулинарного журнала.
Я смотрю на тарелку, потом на него. Он стоит, прислонившись к столешнице, сложив руки на груди, и ждёт моей реакции.
— Ты… значит, не обманул. Готовить умеешь? — выдавливаю я, забыв о бойкоте.
Он поднимает бровь.
— Сюрприз. Я вообще не страдаю тем, чтобы врать. Я, знаешь ли, за честность.
Я хлопаю ресницами, и снова пытаюсь придать себе серьёзности. Снова стать снежной королевой, которой он меня обозвал. Но как же сложно, когда в нос бьёт такой шикарный аромат, и слюнки уже собираются во рту.
Что он со мной делает, а?
Пусть к сердцу женщины тоже через желудок лежит?
— А вообще у меня много талантов, Жукова. — усмехается Кирилл. Его взгляд становится тяжёлым, обжигающим. — Готов тебя со всеми ознакомить. У нас впереди теперь полно времени.
Я хватаю вилку и втыкаю её в пасту, чтобы скрыть смущение. Первый же кусочек заставляет меня закрыть глаза от удовольствия. Чёрт побери, это божественно. И это приготовил он. Мужчина, которого я собиралась ненавидеть следующие несколько часов, а может быть и дней.
Открываю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Он не смотрит на пасту. Он смотрит на меня. На то, как я ем. И в его глазах — такое голодное, неприкрытое восхищение, что у меня вилка замирает на полпути ко рту.
Он поймал меня. Снова. И моя снежная крепость трещит по швам, рассыпается в пыль под напором этой тихой, уютной, немыслимой сцены. Мы вдвоём в его квартире. Он готовит мне обед. И я уже почти расплылась снова в лужицу перед ним.
Как я выдержу это испытание? Как сама не прыгну к нему в объятия?
Глава 26
Остатки воли
За окном давно стемнело. Мы сидим на кухне, допивая чай, и я чувствую, как что-то между нами меняется. Я ещё злюсь на него, но понимаю, что верю. Чёрт побери, я начинаю верить, что он не врёт.
Что всё случившееся — подстава. И я на неё клюнула, а он — нет.
А ещё я понимаю, что чем ближе ночь, тем больше пространство между нами наполняется электричеством. Он смотрит на меня так, будто я — единственное важное, что существует в этом мире. Я отвожу взгляд, но через минуту снова ловлю себя на том, что рассматриваю его руки, его губы, его глаза.
— Поздно, — наконец говорит он, отставляя кружку. — Тебе нужно отдохнуть. Я постелю тебе в спальне.
Я медленно поднимаю на него глаза.
— А ты?
— А я лягу здесь, — он кивает на огромный кожаный диван в гостиной. — Он вполне удобный. Переживу как-нибудь.
Шереметьев уходит в спальню и через минуту возвращается с чем-то мягким, светлым в руках. Протягивает мне.
— Держи. Моя футболка. Чистая. Надеюсь, подойдёт вместо пижамы.
Я беру её, и ткань обжигает пальцы. Она пахнет им. Тем самым древесным, свежим запахом, от которого у меня развивается тахикардия весь последний месяц. Я сжимаю футболку в кулаках, прижимая к груди, и чувствую, как краснею.
— Спасибо, — выдавливаю хрипло.
— В ванной есть чистые полотенца, — он машет рукой в конец коридора. — Бери любое. Чувствуй себя как дома.
Я киваю и плетусь в ванную.
Стоя под горячими струями воды, пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Но мысль о том, что я сейчас надену его футболку и лягу в его постель, сводит с ума.
Внизу живота всё наливается свинцом от моих нехороших, неправильных мыслей. Но не думать я не могу. Стоит только сделать шаг ему навстречу. Просто намекнуть. И тогда все тормоза сгорят.
Я знаю это точно.
И самое ужасное, что я очень-очень хочу, чтобы они сгорели. Но при этом продолжаю бояться, что добровольно иду в ловушку.
Эти качели меня так достали. Что же делать?
Позволить или не позволять? Закончить этот глупый спор или держаться дальше?
Безумие какое-то. Нет. Я не буду этого делать, даже если очень хочется. Я просто лягу спать и всё. Ничего не будет между нами. Сегодня уж точно. Я выдержу. До конца спора осталось не так уж много времени.
Выхожу из ванной комнаты в его футболке, которая прикрывает пятую точку, но не более. Шлёпаю босыми ногами по паркету, стараясь не думать, что под этой одеждой ничего нет. Что если Шереметьев на меня набросится…
Застаю его как раз в гостиной, через которую мне нужно пройти. Он стоит у окна и смотрит на ночной город. Оборачивается на звук моих шагов. Его взгляд скользит по моим голым ногам, по мокрым волосам, и в темноте его глаза вспыхивают тем самым огнём, который я так боюсь и так жду.
— Я… спать, — бормочу я и не двигаюсь с места.
Он вдруг усмехается и делает микродвижение в мою сторону. Этого хватает, чтобы моё сознание вспомнило,
