Влюбить босса. Новогодний спор - Ника Лето
— Конкретика, Кирилл, — говорит она, и её голос становится ниже на полтона. — В том, что мы оба взрослые люди. И что одна ошибка, одна холодная ночь… не должна портить всё. Я скучала. А ты… — её взгляд становится оценивающим. — Ты выглядишь таким… напряжённым. Наверное, устал от всех этих игр с твоей… секретаршей.
Последнее слово она произносит с лёгким презрением. Мои пальцы сжимаются. Я уже открываю рот, чтобы приказать ей убраться к чёрту, как она совершает нечто, от чего я просто охреневаю.
Она раздвигает ноги в стороны. Тёмная ткань её платья натягивается. И я вижу. Чёрт. Побери.
Под платьем ничего нет.
Я застываю. Шок парализует меня на долю секунды. Мой мозг отказывается обрабатывать эту картину. Это… провокация. Грязная, дешёвая, рассчитанная на то, чтобы сбить с толку. И она сбивает. Ещё как.
Я в полном трансе.
— Вон, — вырывается у меня хрипло.
Но Алёна не шевелится. Она лишь усмехается, как будто я сказал что-то забавное.
— Ой, не нервничай так, Кирилл. Я просто хотела показать, что всё ещё…
И в этот момент дверь в кабинет открывается.
В мой кабинет входит Женя и замирает. С папкой в руках.
Её взгляд скользит с моего окаменевшего лица на Алёну, развалившуюся на моём столе в неприличной позе.
Я вижу, как её глаза расширяются. Как они понимающе сужаются, когда она замечает то, что не могла не заметить. Задранное платье, Алёна передо мной…
Её лицо за секунду становится белым, а потом заливается пятнами гнева, боли и… разочарования.
— Простите, Кирилл Захарович, — говорит она ледяным, абсолютно ровным голосом. — Я позже зайду.
И поворачивается, чтобы уйти.
— Женя, стой! — мой голос срывается, теряя всякую солидность. Я резко встаю, опрокидывая кресло, и это движение, наконец, заставляет Алёну спрыгнуть со стола. — Это не то, что ты думаешь!
Но Женя уже выскальзывает за дверь.
Чёрт. Просто немыслимо!
Внутри всё сжимается и переворачивается от отчаяния. Более идиотской ситуации и не придумать. Это же… атас какой-то.
Я поворачиваюсь к Алёне. Вся моя ярость, всё накопившееся за день раздражение вырывается наружу одним, сжатым, как стальная пружина, приказом:
— Убирайся. Сейчас же. И чтобы твоё заявление об увольнении было у меня на столе через час. Или я сам оформлю его по статье за непристойное поведение на рабочем месте. И сделаю так, что ни одна приличная контора в городе тебя не возьмёт. Вон.
Её лицо искажается от страха и злости. Она что-то хочет сказать, но видит мои глаза и понимает — шутки кончились. Выбегает, хлопнув дверью.
Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть весь этот ужас.
Я боюсь. Безумно боюсь потерять то, что едва успел почувствовать. Потерять Женю.
И помимо страха в груди растёт дикий гнев. Чистый, беспощадный гнев. Кто-то устроил эту дурацкую вакханалию. Кто-то натравил на меня весь женский коллектив и подослал Алёну в самый неподходящий момент. Это не может быть совпадением.
Это — война. И кто-то только что нанёс первый, очень грязный удар. И задел самое ценное.
Я обязательно разберусь с этим беспределом, накажу всех, кого следует, но сейчас… сейчас надо как-то объяснить всё Жене. Наладить всё. Если ещё не поздно.
Решительно направляюсь к выходу.
Глава 24
Плен
Боже… Какая же я дура. Поверила в то, что бабник может измениться!
Мысль бьётся в висках, повторяясь, как проклятие. Я иду по коридору, почти не видя ничего перед собой. Белый шум в ушах заглушает голоса, звонки телефонов. Картинка стоит перед глазами: он сидит. Она — на его столе. Её поза, её наглый, вызывающий взгляд. И он… он перед ней в кресле. Не выгонял. Смотрел.
Значит, всё это время — цветы, поцелуи в вип-комнате, признания в том, что он «считает дни» — была просто игра. Утончённая, продвинутая игра для его насыщенной жизни. А я, как дура, повелась. Разрешила целоваться. Поверила в «серьёзность». Пока он, видимо, наслаждался процессом, а заодно принимал… «предложения» от других.
Горло сжимает так, что я не могу дышать. Я подхватываю сумочку, пальто и иду к лифту. Надо уйти. Сейчас же. Пока не расплакалась здесь, на глазах у всех. Пока не устроила сцену, которой так ждёт Катя.
Мне нужно быть одной. Разобраться в этом кошмаре. В этом ужасном, унизительном кошмаре.
— Женя.
Его голос звучит прямо за спиной. Твёрдый. Напряжённый. Я вздрагиваю, но не смотрю на него, продолжая идти к лифту. Нет. Я не буду с ним ничего обсуждать. Он наплетёт мне с три короба, а я не хочу лжи.
— Отстаньте, Кирилл Захарович. У меня дела.
— Обернись, Женя.
В его тоне звучит не приказ начальника. Это что-то первобытное, хриплое, не терпящее возражений.
Я медленно поворачиваюсь. Он стоит в двух шагах. Лицо бледное, глаза горят таким холодным огнём, что становится страшно. Весь он — сгусток сдерживаемой ярости.
— Это не то, что ты подумала, — говорит он сквозь зубы.
Забавно, конечно «не то». Кажется, именно эту фразу и кидают неверные мужчины своим пассиям. А мы… да у нас по сути ничего ведь ещё и не было. Только зарождение. Вовремя всё вскрылось.
Он говорит так громко, что слышно, наверное, на весь этаж. Я даже чувствую интуитивно, как все замирают в дверях, прислушиваясь к разговору. Вот он. Ход конём. Возможно, что Катя подстроила это. А он… он охотно повёлся.
— Очень даже то, — выдавливаю я, и голос предательски дрожит. — Я всё видела. И я не идиотка. Вы свободны, Кирилл Захарович. Игра окончена. Поздравляю вас с победой. Теперь отстаньте.
Я пытаюсь отойти, но он делает стремительный шаг вперёд. Его руки хватают меня за плечи. Не больно, но так, что вырваться невозможно.
— Нет, я не свободен, — рычит он, и его пальцы впиваются в мою кожу сквозь ткань блузки. — И игры никакой нет. Это была ловушка, Жень! Чёртова провокация! Ты действительно думаешь, что я бы…
— Думаю! — выкрикиваю я, и слёзы, наконец, прорываются наружу, катятся по щекам, позоря меня окончательно. Но мне, наверное, уже нечего терять. Сегодня же напишу заявление на увольнение. — Я думаю, что ты именно такой! И твоё поведение последние дни это только подтверждает! Вся эта… эта цирковая программа с букетами и взглядами! Ты просто забавлялся!
Шереметьев смотрит на мои слёзы, и в его глазах что-то ломается. Ярость сменяется чем-то отчаянным. Он резко тянет меня к себе, прижимает к груди так сильно, что захватывает дух. Я
