Кровавые клятвы - М. Джеймс

— Сделав его нашим. — Я направляюсь к двери, но останавливаюсь и оглядываюсь на неё. — Свадьба через две недели. Я с нетерпением жду, когда увижу тебя у алтаря, Симона. — Я ещё раз бросаю на неё взгляд, отмечая, как сверкает кольцо на её пальце, как платье облегает её фигуру, как её губы слегка приоткрыты от шока. — Предлагаю тебе начать привыкать к этой мысли.

Я оставляю её стоять в кабинете, и она смотрит мне вслед со смесью ярости и недоверия на своём прекрасном лице. Но пока я иду к входной двери, чтобы встретиться с Константином и отцом перед отъездом, я не могу избавиться от образа, который возник у меня в голове, — образа девушки с моим кольцом на пальце.

Идеально. Как будто она была создана для того, чтобы носить мои украшения, носить моё имя, быть моей во всех смыслах.

Моё возбуждение становится настойчивым, почти болезненным. Я почти не слышу, что говорят отец и Константин, слишком сосредоточенный на воспоминаниях о Симоне, на том, что мне придётся ждать целых четырнадцать грёбаных дней, прежде чем я снова смогу прикоснуться к ней. Я не могу перестать думать о том, какой была её кожа под моими пальцами, когда я надевал кольцо ей на палец. О том, как у неё перехватило дыхание, когда я наклонился ближе. О том, как расширились её зрачки, даже когда она говорила мне, как сильно меня ненавидит.

Она не может устоять передо мной и в конце концов это признает.

За эти годы у меня было много женщин. Красивых женщин, которые точно знали, как доставить удовольствие мужчине, и стремились к этому. Но ни одна из них никогда не вызывала во мне таких чувств — отчаянных, собственнических, почти неконтролируемых.

Это опасно. Я должен сосредоточиться на бизнесе, на практических аспектах управления операциями Руссо и интеграции их с моими собственными интересами. Я должен думать о размере прибыли, территориальных спорах и стратегических альянсах. Я должен прислушиваться к советам отца и Константина и брать на вооружение всё, что могу, прежде чем мне передадут бразды правления.

Но вместо этого я могу думать только о том, как Симона будет выглядеть в нашу первую брачную ночь. Будет ли она сопротивляться мне или подчинится. Будет ли она притворяться холодной и безразличной или удивит нас обоих, умоляя о большем.

Вернувшись в отель, я пытаюсь с головой уйти в работу. Нужно сделать несколько звонков, назначить встречи, скоординировать десяток различных действий, прежде чем я смогу официально вступить во владение наследством Симоны. Но я не могу сосредоточиться, каждые несколько минут мои мысли возвращаются в гостиную особняка Руссо и к женщине, которую я оставил там с моим кольцом.

К вечеру я так напряжён, что чувствую, будто вот-вот сорвусь. Мне нужно выплеснуть эту беспокойную энергию, нужно выбросить Симону Руссо из головы, пока я не сделал какую-нибудь глупость — например, не вернулся в особняк и не забрал то, что принадлежит мне, пока не высохли чернила на документах и не были произнесены клятвы.

Дрочка не помогла мне унять похоть или беспокойство. Поэтому я переодеваюсь в спортивную одежду и иду в тренажёрный зал отеля, думая, что, может быть, изнурительная тренировка с боксёрской грушей поможет мне взглянуть на ситуацию под другим углом.

В зале почти никого нет, и я этому рад. Я не хочу ни с кем пересекаться в таком настроении. Я сжимаю кулаки и начинаю бить по груше, выпуская через удары своё разочарование и растерянность. Левый хук, правый кросс, апперкот — знакомый ритм должен успокаивать, должен помочь мне снова обрести равновесие.

Но даже избивая грушу, я не могу перестать думать о ней. То, как она смотрела на меня, словно хотела убить. Вызов в её глазах и тепло её кожи. То, как моё кольцо сверкало на её руке, было доказательством того, что и я принадлежу ей.

Доказательством того, что теперь она моя. Что она будет моей.

— Блядь! — Рычу я, нанося особенно жестокий удар, от которого груша начинает раскачиваться.

— Тяжёлый день?

Я оборачиваюсь и вижу, что за мной наблюдает женщина, стоящая у тренажёров со свободными весами. Либо я не заметил её, когда вошёл, что маловероятно, либо она проскользнула незамеченной. Она блондинка, в хорошей физической форме, в спортивной одежде, которая выгодно подчёркивает её подтянутое тело. Её тело выглядит упругим и гладким, и я легко могу представить, каково это — ощущать его под своими руками. Она подтянутая. Спортивная. Я мог бы уложить её в дюжине разных поз, и она бы с лёгкостью подчинилась, возбуждённая этой акробатикой. Трахаться с ней было бы само по себе тренировкой.

Она смотрит на меня с явным интересом, который я узнаю. Обычно я сталкиваюсь с двумя типами женщин: те, кто отчаянно пытается соблазнить меня, чтобы я надел ей на палец кольцо, и те, кто просто хочет хорошо провести время. Эта женщина похожа на вторую, и на мгновение мне становится любопытно. Я мог бы выплеснуть с ней все свои разочарования, насладиться тем, что трахаю тёплую, готовую на всё женщину, а не свой кулак. Это было бы гораздо приятнее.

Я не обязан хранить верность Симоне. Но одна только мысль о ней посылает разряд прямо в мой член, и предвкушение быстро разжигает огонь в моей крови. Это было бы просто, легко… но я не могу вызвать в себе обычный интерес, который обычно без труда пробуждаю.

— Что-то вроде того. — Я разжимаю руки и поворачиваюсь к ней. Она подходит ближе, и её улыбка становится кокетливой.

— Я Джессика. Кажется, я тебя здесь раньше не видела.

— Тристан. Я приехал из Бостона. — Я сохраняю нейтральный тон, не прогоняю её, но и ничего не обещаю. Что со мной не так, чёрт возьми? Эта женщина более чем заинтересована. Я мог бы затащить её в душ через десять минут, прижать к плитке и войти в неё. Но я медлю.

— По делу или ради удовольствия? — Она дразняще улыбается мне, но это ничего не меняет. Даже бровью не веду.

— Надеюсь, и то, и другое. — Слова слетают с моих губ сами собой — это непринуждённый флирт, который я отточил за годы. Но даже когда я их произношу, они кажутся мне неправильными. Как будто я кого-то предаю. Это глупо. Такие, как я, не хранят верность своим жёнам, ведь брак, это договор и союз, а не любовь и желание. Я волен делать всё, что захочу.

— Что ж, если