Паулина Симонс - Талли

«Кошмар», — сказала я.

А она говорит: «Я бы хотела на него посмотреть. Хотела бы поехать к океану и посмотреть на больных морской болезнью. Или на то, как большая волна поглотит всю Калифорнию. А я бы стояла и смотрела.

«Не думаю, что Калифорния такая маленькая», — сказала я,

«Она не маленькая. Ты что — вообще ничего не знаешь? Но Тихий океан еще больше, чем Калифорния. Он может ее поглотить».

«Ну Калифорния не больше Канзаса», — сказала я. Я ужасно злилась.

«Конечно, больше», — утверждала она.

«Нет, не больше! Канзас вообще самый большой штат. Он огромный. Я точно знаю. Нет на земле места больше, чем Канзас. Он даже больше твоей дурацкой Калифорнии!» — разозлилась я

Она пожала плечами. «Думай как хочешь, Талли Мейкер. Но мне все равно хотелось бы постоять на самом краешке земли и посмотреть на океан».

А через несколько недель дна уговорила своих родителей подписать меня на журнал «Нэшнл джиогрэфик».

Первый год я его не читала. Мне все еще было обидно за мой несчастный Канзас. Потом я начала читать. Подписка продолжалась, пока мне не исполнилось восемнадцать. Когда я вышла замуж, я опять подписалась, но это было уже не то, мне и читать-то некогда стало…

— Спасибо, Талли, — произнес Джек, — очень хорошая история. Про тебя.

— Это и про нее тоже, — защищаясь, сказала Талли.

— Про тебя, Талли. Все, что ты рассказала мне про нее, было прежде всего про тебя. Но, знаешь, — добавил он, — это совсем не та история, какую ты хотела мне рассказать. У тебя была припасена другая, но ты выбрала эту. Почему?

— Нет никакой другой истории, — быстро сказала Талли.

— Конечно, нет, и шрамов у тебя на запястьях тоже нет.

Джек снова навалился на нее, и Талли провела пальцами по его спине. Она закрыла глаза и представила, что она — Дженнифер. Она — Дженнифер под Новый год, которая обнимает своего первого парня, и не просто какого-то, а его.

— Джек, — прошептала Талли. — Я люблю тебя. Как невероятно сплелись в тебе жизнь и смерть. — Она погладила его по щеке. — Каково было заниматься с ней любовью?

— Да, неплохо, наверное. Я тогда сильно выпил. Казалось, что здорово. Она что-нибудь рассказывала об этом?

— Немного, — сказала Талли. — Скажи, а что ты чувствовал, когда прикасался к ней?

— Не знаю, — ответил Джек. — Приятно. Она была такая крупная. Это я хорошо помню. У нее была потрясающая грудь!

Талли вывернулась из-под него, перевернулась на спину и прикрыла глаза.

— Правда потрясающая? — переспросила она.

Джек легко толкнул ее в бок, и, когда она не прореагировала, снова подтолкнул ее, перевернул ее на живот и сам улегся сверху на ее спину, шепча ей в шею:

— Ты сейчас гораздо лучше ее, Талли. А тогда, когда ты жила на Канзас-авеню, ты казалась начисто лишенной всех чувств.

— Это правда, — согласилась Талли. — Знаешь, я даже не могла имени ее произнести вслух.

— Что значит — не могла? Ты и сейчас не можешь. Серьезно. Каждый раз, когда ты произносишь ее имя, ты кривишься, словно у тебя зуб болит.

— Да, в общем-то… — протянула Талли. — Кстати, на прошлой недели было ровно десять лет. Десять лет с того понедельника.

— Десять лет — большой срок, Талли, — мягко сказал Джек, поглаживая ее. — Талл, скажи, ты думала, что все закончится так плохо?

— Я не знаю, Джек, — сказала она. — Я больше уже ничего не знаю. Тогда, каждый вечер ложась в постель, я не могла заснуть, а днем мучилась вопросом: где же моя дорога, что же в этой жизни мое? Я всю жизнь ходила с опущенной головой — так что ничего я не могла знать. Кто я была такая, чтобы знать? И что я могла видеть, если душа моя была наполовину в могиле, наполовину в прошлом?

А она всегда говорила о будущем, беспрерывно, у нее всегда были грандиозные планы, надежды, она никогда не останавливалась: работала, училась, планировала свое будущее, никогда не останавливалась… пока… И когда это произошло, я подумала, что ничто не могло ни остановить, ни вернуть ее. Я не могла ничем помочь, и мне за это стыдно.

Джек ничего не сказал. Талли повернула голову и посмотрела на него. Он лежал, закрыв глаза руками, и на нее вдруг накатила волна жалости, затопила, омыла, а когда она пришла в себя — он лежал рядом, Джек Пендел, закрыв глаза ладонями. Талли вытерла с лица слезы и прошептала:

— Джек, о Джек, Джек, не надо! — Она прижалась к нему, отвела его руки и поцеловала лицо. — Нет, Джек, не надо, я люблю тебя, я так тебя люблю! — нежно шептала она, прижавшись к нему лицом. — Я люблю тебя!

И они снова занимались любовью. Она вцепилась руками в спинку кровати, так сильно, как только могла, чтобы ничто не могло вырвать ее из его объятий. Она закрыла глаза, она стонала и жадно вдыхала его запах, и он стонал тоже, а она все сильнее сжимала спинку кровати. И вдруг…

Это был ужасающий грохот.

Да что случилось? О Господи! Она сломала спинку кровати!

Просто сломала. Она валялась теперь на поду между стеной и кроватью, а Джек и Талли хохотали.

Талли сказала:

— Мне теперь и держаться-то не за что.

А Джек ответил:

— Можешь держаться за меня. — И протянул к ней руки, и обнял ее, а она подумала только: «Да, да…»

— Полюбуйся на эту кровать Талли, — сказал утром Джек улыбаясь.

Талли хихикнула. Спинка сломана, перепачканные простыни сбиты в кучу.

— Джек, — сказала она, разглядывая этот беспорядок, — нам надо быстренько съехать, а то за тобой будет гоняться полиция, да и горничные, пожалуй, тоже.

Было семь часов утра. Они спали всего два — два с половиной часа, но им предстояло еще столько всего сделать, и, к сожалению, это был их последний день вместе.

Джек и Талли перекусили внизу в кафе — поджаренные хлебцы, яйца и овсянка. Потом они расплатились за гостиницу и оставили чемоданы у портье. Сначала они отправились к статуе Иво Джима. Но таксист оказался новичком и не мог найти дорогу. Вместо этого они приехали к Пентагону. Талли покачала головой, сверившись с картой и бросив свирепый взгляд на шофера.

Наконец, они добрались и до памятника. Гордый памятник человеку, сражавшемуся во всех войнах, начиная с первой мировой. И такой огромный.

— Даже ты рядом с ним кажешься карликом, Джек, — сказала Талли, фотографируя.

— Ах, карликом?! — возмутился он. — Я тебе сейчас покажу карлика.

В девять утра открылось Арлингтонское кладбище. Они пошли туда пешком, и все было бы неплохо, только вот подъем оказался довольно длинным.