Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева
Южная терраса оказалась самой большой — с шезлонгами, лежаками, джакузи (джакузи!) и видом на лес. Влад явно любил принимать солнечные ванны.
— Здесь мыть особенно тщательно, — сказала Марина. — Влад часто сидит на южной террасе по вечерам. Лучше дважды пройтись шваброй, чем услышать от него претензию.
Я взяла ведро, швабру, тряпки и перчатки. Вода была холодной, но перчатки спасали. Я ползала на четвереньках, оттирая каждую плитку, каждую щель между камнями. К восьми утра у меня болели колени, спина, шея и руки. Но террасы сияли.
— Хорошо, — сказала Марина, осмотрев мою работу. — Теперь серебро.
Мы прошли в малую столовую — ту самую, где вчера Влад завтракал. Там, в дубовом буфете с застеклёнными дверцами, стояли два сервиза.
Повседневный — массивное серебро с гладкой поверхностью, уже довольно потускневшее. Парадный — изящный, с гравировкой, с черненными узорами, похожий на музейный экспонат.
— Паста в красной коробке, — напомнила Марина, протягивая мне баночку. — Наносите на мягкую замшевую салфетку, круговыми движениями полируете до блеска. Не трите слишком сильно — сотрёте гравировку. На каждую вилку — не меньше минуты.
Я села за стол и принялась за работу.
Серебро было холодным, паста пахла химией и чем-то старым, музейным. Я терла вилку за вилкой, ложку за ложкой, нож за ножом. На шестой вилке у меня онемела рука. На двенадцатой — заболел большой палец. На двадцатой — я поняла, что это не уборка, а пытка.
— Десять минут на передышку, — сказала Марина, взглянув на часы. — Затем завтрак.
Я выпила стакан воды, размяла пальцы и пошла на кухню.
Приготовление завтрака началось в восемь сорок пять.
— У нас тридцать минут, — сказала Марина, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на напряжение. — Влад не терпит опозданий. Если завтрак не будет подан в девять пятнадцать, он уйдёт в кабинет без еды, и тогда весь день будет ходить злой.
Я не знала, что хуже — злой Влад или спокойный ледяной Влад. Но перечить не стала.
Мы начали с сока. Я выжала два апельсина в соковыжималку, процедила через сито, чтобы не было мякоти (Марина настояла). Сок получился ярко-оранжевым, с пенкой. Я перелила его в хрустальный стакан — тоже, оказывается, специальный, для сока.
Потом тосты. Хлеб я нарезала сама, потому что купленный был слишком тонким. Марина стояла рядом и комментировала каждый мой шаг: «Толще, берите толще, нет, не так, ровнее, уберите крошки».
Авокадо я размяла вилкой, добавила сок лимона, соль, перец, масло. Вкус получился… ничего. Нормально.
— Теперь яйца, — сказала Марина, и я почувствовала, как потеют ладони.
Она налила в кастрюлю воду, поставила на средний огонь, добавила столовую ложку уксуса (белого винного, не простого).
— Ждём, пока вода нагреется до девяноста градусов. У нас нет термометра, так что ориентируемся на пузырьки — мелкие, со дна. Не кипение, а предкипение.
Казалось, что вода греется целую вечность. Я смотрела на часы над плитой — стрелки ползли невыносимо медленно. 9:05. 9:07. 9:..
— Давайте яйца, — скомандовала Марина.
Я разбила первое яйцо в маленькую пиалу. Желток не разбился — повезло. Марина сделала шумовкой воронку в воде, я вылила яйцо в центр воронки.
Белок начал сворачиваться, обволакивая желток. Это выглядело почти красиво — как белое облако, внутри которого пряталось солнце.
— Три минуты, — сказала Марина, запустив таймер.
Я стояла, не дыша, и смотрела на часы. 9:09. 9:10. Таймер пиликнул.
— Доставайте.
Я выловила яйцо шумовкой, положила на бумажное полотенце. Оно было идеальным — ровным, упругим на ощупь, без нитей белка.
— Хорошо, — кивнула Марина. — Второе.
Второе яйцо я разбила неудачно — капля желтка вытекла в пиалу. Но в воде оно всё равно схватилось, и в целом выглядело почти так же хорошо.
К 9:13 всё было готово. Я выложила тосты на тарелку, сверху выложила авокадо, рядом — яйца. Сок стоял справа, маленькая солонка — слева. Всё, как учила Марина.
— Неси, — сказала она.
Я взяла поднос (тяжелый, серебряный, с гравировкой) и понесла в столовую.
Влад уже сидел за столом. В свежей белой рубашке, с закатанными рукавами, с влажными после душа волосами. Он читал что-то на планшете, не поднимая головы.
— Завтрак, — сказала я, поставив поднос на стол.
Он поднял глаза. Ни «спасибо», ни «здравствуй». Просто кивнул.
— Садись напротив. Позавтракаешь со мной.
— У меня работа, — ответила я. — Марина сказала, что у меня перерыв только в одиннадцать.
— Я сказал — садись, — повторил он, и в его голосе прозвучала сталь.
Я села.
Он отодвинул тарелку, взял стакан с соком. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, ухоженные ногти, на безымянном — массивное кольцо из тёмного металла. Не обручальное, с каким-то символом.
Он поднёс стакан к губам, отпил.
— Кислый, — сказал он.
— Апельсины сладкие, — ответила я, защищаясь.
— Это ты их так выжала. Мякоть попала. — Он поставил стакан на стол. — Впредь процеживать тщательнее.
— Хорошо, — прошипела я сквозь зубы.
Он взял тост с авокадо, откусил. Прожевал. Никакой реакции.
Потом — яйцо. Разрезал ножом — желток вытек ярко-жёлтой струйкой.
— Идеально, — сказал он неожиданно. — С этим справилась.
Я выдохнула, но облегчение было преждевременным.
Я встала (потому что не могла сидеть на месте от волнения), потянулась за солонкой, чтобы поставить ближе к нему — и задела стакан с соком.
Стакан опрокинулся.
Оранжевая жидкость залила скатерть, тарелку, и — я замерла в ужасе — рубашку Влада.
Белая рубашка. Белая, дорогая, наверное, от Brioni или чего-то подобного. Сок пропитал ткань на груди, растекся большим пятном.
— Я… — начала я, чувствуя, как краснею от стыда и страха. — Я сейчас… полотенце…
Влад не сказал ни слова. Он медленно поднялся, сдвинув стул. Посмотрел на пятно, потом на меня.
— Это была моя любимая рубашка, — сказал он спокойно. Абсолютно спокойно. Без крика, без угроз.
Это «спокойно» было страшнее любого крика.
— Простите, — прошептала я. — Я не специально.
— Все, что ты делаешь здесь — не специально, — сказал он. — Ты вообще специально умеешь делать что-то?
Он взялся за нижнюю пуговицу и начал расстёгивать рубашку.
— Что вы делаете? — я отступила на шаг.
— Снимаю испорченную вещь, — ответил он. — Не бойся, я не стану раздеваться догола.
Но он почти разделся.
Рубашка упала на пол, и я увидела его торс.
Я ожидала увидеть что угодно — может быть, рельефные мышцы, может быть, шрамы. Но не это.
Всё его тело было покрыто татуировками.
Не пиратские
