Успокоительный сбор. Мелиса для хитрого лиса - Екатерина Мордвинцева
Но не тюремные.
Я присмотрелась — они были стилизованными, вписанными в сложный орнамент, как будто художник брал классическую блатную символику и превращал её в искусство. На груди — звезда, на плечах — по звезде, на рёбрах — ещё две. И между ними — линии, как карта, или схема, или шифр.
Я смотрела на его татуировки, и у меня перехватило дыхание. Не от страха (хотя страшно было), а от осознания: этот человек — не просто «богатый загородный мальчик». Он был оттуда. Из мира, о котором я знала только из новостей и книг.
Влад поймал мой взгляд и усмехнулся.
— Любуешься, Мелиса? — спросил он, и в его голосе снова появилась та ледяная насмешка.
— Что это? — спросила я, кивнув на звезду на его груди.
— Это память, — ответил он. — И предупреждение. Для тех, кто знает, что они означают. А ты не знаешь. И не узнаешь.
Он подошёл к стулу, на котором висел пиджак, достал из кармана пачку сигарет, прикурил. Сделал затяжку, выпустил дым в потолок.
— С одежды вычту, — сказал он спокойно. — Будешь должна уже 2,6 млн.
— Что? — я не поверила своим ушам. — Тысяч?
— Да, — он посмотрел на меня сквозь дым. — Рубашка стоила сто тысяч. Плюс твой старый долг. Итого два миллиона шестьсот.
— Сто тысяч за рубашку? — мой голос сорвался на фальцет. — Это безумие!
— Это Brioni, — сказал он, как будто это всё объясняло. — Ручная работа, итальянский шёлк. Я носил её второй раз.
— И ты хочешь сказать, что я должна тебе ещё сто тысяч за то, что я пролила сок?
— Хочу не я. Это закон. Ты испортила мою вещь — ты возмещаешь ущерб. Всё честно.
— Честно? — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Ты называешь это честным? Ты снял рубашку при мне, ходишь по столовой полуголый, а я должна платить за этот спектакль?
Влад улыбнулся — на этот раз холодно, без намёка на веселье.
— Можешь не платить. Тогда твой долг останется 2,5 млн. Но рубашку я из расчёта не вычту, и ты будешь знать, что я по доброте душевной простил тебе сто тысяч. Это лучше?
Я замолчала. Это была ловушка: либо я признаю, что должна ещё сто, либо я принимаю его «прощение», которое он использует против меня позже.
— Оставь рубашку в счёт долга, — сказала я устало. — Всё равно ты уже решил.
— Умная девочка, — сказал Влад.
Он затушил сигарету в пепельнице, поднял рубашку с пола и бросил её на спинку стула.
— После ужина постираешь её вручную. Не машинкой. И погладишь. Если не отстираешь — будешь должна ещё за новую.
Он вышел из столовой, и я осталась одна посреди разгрома.
Я собрала посуду, стёрла сок со стола, сменила скатерть. Руки тряслись. Не столько от страха, сколько от унижения. Он разделся при мне, ходил с татуировками, играл мускулами, как будто дразнил. И я повелась — растерялась, покраснела.
— Идиотка, — прошептала я себе под нос.
Остаток дня я работала как проклятая. Чистила серебро (оставшиеся тридцать вилок), мыла окна на первом этаже, пылесосила ковры, протирала пыль с картин и статуэток. В три часа Марина отправила меня на перерыв, но я не отдыхала — стирала рубашку Влада вручную, в тёплой воде с мылом для шёлка.
К моему удивлению, пятно отошло не полностью — остался бледно-жёлтый след, видимый только при ярком свете. Я прополоскала, отжала, повесила сушиться на специальную вешалку.
— Не отстирала, — констатировала Марина, осмотрев рубашку под лампой.
— След почти не видно, — возразила я.
— Влад увидит, — сказала она. — Он видит всё.
Я вздохнула. Ещё одна лазейка, чтобы увеличить долг.
Ужин я готовила сама — Марина «случайно» ушла по делам и оставила меня одну. Это был экзамен. Я справилась: овощной суп-пюре, запечённый лосось с рисом, и десерт — шарлотка с яблоками, которую я умела делать с детства.
Влад молча съел суп, похвалил рыбу («не пересушена»), а шарлотку назвал «промышленной».
— Промышленной? — переспросила я. — Это домашняя шарлотка, по бабушкиному рецепту.
— Слишком много яблок, — сказал он. — И сахара мало. На вкус — как дешёвая выпечка из супермаркета.
Я стиснула зубы, чтобы не ответить грубостью.
— Учту, — сказала я.
— Учти, — кивнул он.
После ужина я помыла посуду, вытерла кухонные поверхности, сложила всё на свои места. Тело ныло, веки слипались, в голове шумело от усталости.
В десять вечера Марина отпустила меня.
— Завтра в шесть, как обычно, — напомнила она. — Не опаздывать.
Я поднялась в свою комнату, рухнула на кровать, даже не раздеваясь. Глаза закрылись сами собой.
Тишина. Темнота. Усталость, как наркоз.
Я провалилась в сон — глубокий, свинцовый, без сновидений.
Не знаю, сколько прошло времени. Час, два, три. Но сквозь пелену сна я услышала голоса.
Голос Влада.
Он разговаривал по телефону — я узнала его низкую, чуть хрипловатую интонацию. Говорил тихо, но в ночной тишине дома каждое слово долетало до моей комнаты через вентиляцию.
— Да, девочка попала, — услышала я.
Моё сердце пропустило удар. Я приоткрыла глаза, замерла, боясь пошевелиться.
— Сама, — продолжал он. — Идеально.
Пауза. Слушал собеседника.
— Нет, она не знает, кто я на самом деле, — сказал Влад. — Пусть чистит полы.
Тишина. Потом — звук шагов по коридору, скрип двери (его спальня), и голос стих.
Я лежала с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок, и внутри меня всё кипело.
«Девочка попала. Сама. Идеально».
Что это значило? Он планировал эту аварию? Он подставил меня? Специально занял левый ряд, специально вошёл в слепую зону, чтобы я врезалась?
Нет. Не может быть. Я же виновата — я не посмотрела в зеркало, я не убедилась…
Но если он знал, что я новичок? Если он следил за мной? Если эта авария была не случайностью?
«Пусть чистит полы».
Он не взял деньги. Он отказался от моей рассрочки. Он настоял на том, чтобы я жила у него. Зачем? Ему нужна была не горничная. Ему была нужна я — конкретная я, Алиса (или Мелиса, как он меня назвал).
Но зачем?
Мысли метались в голове, как загнанные звери. Я перебирала в памяти каждую деталь: как он стоял под дождём, как смотрел на меня, как назвал сумму долга, как вёз в пустой переулок, как предложил сделку. Как забрал телефон. Как переселил в комнату для прислуги. Как разделся при мне.
Что, если это всё — часть плана?
