Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

вернулась в знакомое, почти безопасное русло. Я взглянула на него, и он улыбнулся, опустив мою голову ниже. Я приняла его глубоко, чувствуя, как он напрягается.

«О, чёрт, Анна… С тобой так хорошо…» Его дыхание сбилось. «Сейчас кончу, малышка.»

Я почувствовала, как он пульсирует у меня во рту, и проглотила, стараясь, чтобы это было идеально. Чтобы он был доволен.

«Хорошая девочка,» — прошептал он, и его рука нежно легла на мою голову. «Хорошая девочка.»

Я лежала, положив голову ему на бедро, его полумягкий член всё ещё между моих губ. Он гладил мои волосы. Я играла с его яичками, посасывая совсем слегка. Он тихо застонал. Я была счастлива. Я угодила Девину. Он был доволен мной.

Позже он попросил выключить свет. Я сделала это и вернулась в постель, прижавшись к нему под одеялом. Темнота и его тепло создавали иллюзию уюта, защиты.

«Я люблю тебя, Девин,» — прошептала я в темноту, и слова эти были одновременно и правдой, и самой страшной ложью, которую я когда-либо говорила себе.

«Я тоже люблю тебя, малышка.» Он крепче прижал меня к себе, и в его объятиях, пахнущих властью и опасной нежностью, я наконец позволила себе уснуть.

* * *

На следующее утро я проснулась от тяжести на себе и горячих губ на шее. Девин. Он лежал на мне, заполняя всё пространство, а его поцелуи были властными, требовательными.

Увидев, что я проснулась, он улыбнулся, но в улыбке не было утра. «Доброе утро, малышка.»

«Доброе утро,» — прошептала я, и голос был ещё хриплым от сна.

Он снова поцеловал меня в шею, его колени грубо раздвинули мои. Я послушно поддалась. Он приставил себя к входу и, без предупреждения, надавил.

Острая, раздирающая боль заставила меня вскрикнуть и выгнуться. Он вошёл в ещё не зажившие, воспалённые ткани.

«Всё ещё болит, детка?» — его шёпот обжёг ухо. Он замер внутри, не двигаясь.

Я кивнула, кусая губу. «Прости.»

«Отдай мне свою боль, Анна,» — прошептал он, и от этих слов мир поплыл. Голова закружилась, сознание затуманилось. «Отдай мне свою боль и почувствуй моё удовольствие.»

Он медленно двинулся, и боль, острая и живая, пронзила всё существо. Я застонала. Но в этот миг что-то перевернулось. Боль не исчезла — она трансформировалась. Она стала густой, тяжёлой, эротичной. Древняя, выдрессированная часть моего мозга узнала этот паттерн: причинять боль Господину — грех. Но принимать его боль, превращать свои страдания в источник его наслаждения — это высшая форма служения. Его удовольствие, извлечённое из моей агонии, стало моим собственным. Извращённый алхимический обмен.

«Да, Анна, хорошая девочка,» — его голос был густым от удовлетворения. «Отдай это мне. Позволь мне это почувствовать.»

Мир сузился до этого соития. Его член входил в измученную, отёкшую плоть, и каждый толчок был одновременно ножом и бальзамом. Я заёрзала под ним, охваченная странным, болезненным желанием — причинить ему больше боли, чтобы подарить ему больше удовольствия. Его экстаз пожирал меня, становился моим топливом.

Его ритм стал ровным, неумолимым, всепоглощающим. Он наклонился, и его зубы впились в сосок. Я закричала — чистый, животный звук. Он оттянул кожу, не отпуская, и боль вспыхнула белым огнём. Я зашипела, а он застонал, наконец разжав челюсти.

Это была дикость. Чем острее была моя боль, тем ярче сияло его наслаждение. А его наслаждение, в свою очередь, подпитывало моё, превращая агонию в нечто близкое к блаженству. Он заломил мне руки за голову, пригвоздив к постели, и продолжал входить в меня, раз за разом, будто выбивая долотом новую, истинную форму моей души.

«Кончи для меня, детка, — его команда прозвучала хрипло, почти как рык. — Кончи по-настоящему. Для меня.»

Оргазм обрушился не как волна, а как обвал. Он вырвал из меня воздух. Я закричала, пытаясь вырваться из его хватки, но он вошёл глубже, и там, внутри, где всё было raw и болезненно, что-то дрогнуло, высвобождая новую, невыносимую волну ощущений. Звёзды взорвались перед глазами. Тело сотрясали спазмы, смешивая боль и пиковое наслаждение в неразделимую пульсацию. Девин издал низкий, первобытный вопль, и я почувствовала, как он изливается глубоко, горячо, метя меня изнутри.

В этот миг я чувствовала не просто его член. Я чувствовала его. Казалось, наши сущности сплавились в этой мучительной кульминации. Мы падали вместе, волна за волной.

Он отпустил мои руки и прижал к себе, его объятие было стальным, окончательным.

«Ты моя, Анна, — прозвучало у меня над ухом, голос был твёрд, как гранит. — Вся. Полностью.»

«Да, Девин, — выдохнула я, и в словах не было ни капли сомнения. — Да. Вся твоя. Ничья больше.»

А кому ещё? Кто ещё имел значение в этом мире, который он для меня создал?

Его поцелуй, последовавший за этим, был медленным, властным, запечатывающим сделку. Мы спускались с этой странной высоты, и я ненавидела мысль, что мы снова станем двумя отдельными телами. Он уткнулся лицом в мою шею.

«Я люблю тебя.»

«Я тоже люблю тебя, Девин.»

Он ещё немного продержал меня в тисках, потом перевернулся на бок. Его взгляд, устремлённый на меня, был полон чего-то, что я с готовностью приняла за любовь. «Ненавижу, что мне нужно на работу.»

Я надула губы в наигранной обиде. «Останься. Ты же хозяин компании.»

Он рассмеялся. «Именно поэтому и не могу. Сегодня много дел, а вечером — Собрание. Прости, малышка.» Он поцеловал меня, его рука скользнула по телу. Странно, но ничего больше не болело. «В августе я возьму тебя в долгую поездку. Будет много времени наедине.» Он чмокнул меня в нос.

«Куда?»

«Вашингтон. Округ Колумбия.»

«Правда? О, Девин!» Искренний восторг вспыхнул во мне — осколок той старой Анны, что мечтала о балете и музеях.

Он ухмыльнулся. «Я так и думал, что тебе понравится.» Он поднялся с кровати. «Но сейчас мне правда нужно.»

«Ладно,» — я грустно улыбнулась. «Я буду скучать.»

Он поцеловал меня в макушку. «И я по тебе, детка.» Он взял меня за подбородок, заставив посмотреть в глаза. «Сегодня вечером, на Собрании, я покажу всем, что ты полностью моя.» Его губы снова коснулись моих. «Что принадлежишь только мне.»

Полностью его. Полностью Девина.

«Люблю тебя, малышка. Увидимся вечером. Йен принесёт ожерелье позже.»

Он бросил прощальную улыбку и исчез за дверью, оставив после себя запах своей власти и пустоту, которую только он мог заполнить.

Вечером, когда я ужинала, вошёл Девин. «Привет, детка.» Поцелуй в щеку, и он сел напротив.

Я одарила его сияющей улыбкой.