Жизнь Анны: Рабыня - Марисса Ханикатт

— всё это удалялось, растворяясь в гуле в ушах. Я лежала, уткнувшись лицом в вонючее полотно, и тихо, бесконтрольно рыдала, чувствуя, как боль и стыд просачиваются в каждую пору, становясь частью меня, как и всё остальное.

* * *

Сознание вспыхнуло, как разорвавшаяся лампочка. Я резко открыла глаза. Темнота. Потолок с трещинами. Запах пота, спермы и старой пыли.

Где я?

Память обрушилась тяжёлым, грязным саваном. Каждый синяк, каждая боль заныли, подтверждая реальность. Я смахнула слёзы — движение было резким, злым по отношению к самой себе. Как я могла позволить себе стать такой мягкой? Всего несколько дней относительной безопасности, несколько взглядов, в которых читалось что-то, похожее на уважение — и я уже начала забывать. Забывать, что мир — это место, где тебя могут сломать в грязной комнате над захудалым торговым центром.

Так было всегда. И в доме Джека. Меня тошнило от этого тогда, но это было привычно. Теперь же… теперь было иначе. Потому что я встретила Курта. Его смех, его руки, которые могли быть нежными. Потому что был Вильгельм, чьи объятия казались убежищем. Потому что Девин смотрел на меня почти как на человека и обещал иной порядок вещей.

Но порядок не изменился. Он лишь надел другую маску. А под ней — всё та же гниющая плоть.

Я прислушалась. Тишина. Густая, звенящая, нарушаемая лишь собственным предательски громким стуком сердца. Я медленно, преодолевая боль в каждом мускуле, повернулась. Комната была пуста. Солнечный луч, косой и полный пыли, пробивался сквозь грязное окно. Он сместился уже далеко. Прошло несколько часов.

Я села, и тело ответило протестующей болью. Платье висело лохмотьями. Я попыталась застегнуть то, что ещё можно было застегнуть, — жалкая попытка прикрыть не столько тело, сколько остатки стыда.

Туфли всё ещё были на ногах. Я сняла их — тихо, бережно, как сапёр обезвреживающую мину. Босиком по холодному, липкому полу я стала призраком, крадущимся к выходу.

На нижнем этапе, в полутьме гостиной, лежали две фигуры. Макс и Джим. Они храпели, разметавшись на диване, бутылки и пепельница между ними — алтарь их убогого торжества. Воздух вонял перегаром и забвением.

Я замерла, не сводя с них глаз. Сердце колотилось так, что, казалось, они услышат его эхо.

Что ты делаешь, Анна? Они проснутся. И на этот раз они не просто изобьют. Они сломают тебя насовсем.

Но другой голос, тонкий, как лезвие, прорезал панику: А может, и нет. Может, в этот раз всё будет по-другому.

Моя сумочка. Она лежала на полу, у дивана, как брошенный трофей. Я поползла к ней, каждый мускул напряжён до предела. Пальцы нащупали холодную кожу. Я подняла её, не дыша.

Дверь. Она не была заперта — такая самоуверенная халатность хищников, уверенных, что их добыча уже не способна бежать. Я потянула ручку. Скрип, оглушительный в тишине, заставил меня зажмуриться.

Спящие фигуры не дрогнули.

Я проскользнула в щель, на улицу, и воздух ударил в лицо — холодный, свободный, невероятный. Сделав два шага от порога, я сорвалась в бег.

Ноги несли меня вдоль задней стены торгового центра, по асфальту, усеянному битым стеклом. Я не чувствовала боли. Адреналин был чище любого наркотика. За угол. Вот машина — чёрный, немой свидетель моего утра.

Ключи. Я сжала их так, что металл впился в ладонь. Дверь открылась. Я ввалилась на сиденье, захлопнула дверь уже на ходу, рывком включила заднюю передачу. Шины взвыли на асфальте.

Я вырвалась на пустынную дорогу и гнала машину, пока лёгкие не стали гореть. Только через несколько минут, проехав с милю, осознание настигло: Куда?

Куда бежать, если твой дом — тюрьма, а мир за её стенами — чужая, враждебная планета?

Пальцы, дрожа, нажали кнопку «Домой» на навигаторе. Голос, безэмоциональный и чужой, нарушил тишину: «Развернитесь, когда это будет возможно».

Я ехала в противоположную сторону. Прочь от всего.

Следуя холодным указаниям машины, я свернула на въезд на шоссе. Ровный гул двигателей, бесконечный поток огней в наступающих сумерках. Я отпустила чуть педаль газа, и в салоне воцарилась зыбкая, хрупкая тишина. Побег. Он был совершён. Теперь оставалось самое трудное — понять, что делать с этой украденной свободой.

ГЛАВА 18

Меня всё ещё трясло, когда я подъехала к воротам поместья. Каждый мускул дрожал мелкой, предательской дрожью. Почему не Йен? Почему он не отвёз меня? Мысль билась, как пойманная птица. Если бы он был за рулём, этого бы не случилось. Ничего бы не случилось. Я была бы цела.

Я чувствовала себя не просто изнасилованной. Я чувствовала себя разбитой. Не только телом — каркасом, на котором держится душа. Побеждённой. Все эти намёки на другую жизнь, на уважение, на выбор — они оказались миражом. Мир вернулся в свою привычную, уродливую форму: ты либо жертва, либо собственность. И сегодня я побывала и тем, и другим.

Единственное слабое утешение: сегодня ночью меня не тронут. В этих стенах я была под защитой — пусть и страшной, всепоглощающей, но защитой.

Я расправила платье — жалкий, бессильный жест. Иэн ждал у двери, его лицо — непроницаемая маска. Я опустила голову, пряча распухшие, покрасневшие глаза. Мне было стыдно перед ним. Стыдно, что он видит меня такой: грязной, повреждённой, неудачницей.

В ванной я напустила воды настолько горячей, насколько могла вытерпеть. Хотела сжечь с кожи ощущение чужих рук, их дыхания, их запаха. Я погрузилась, и вода обожгла синяки. Всё болело: растянутые, израненные мышцы таза, воспалённая, поруганная плоть между ног, соски, на которых ещё стояли отпечатки зубов. Но сильнее физической боли грыз стыд. Теперь я понимала. Поняла со всей ясностью, обжигающей как кипяток: вот зачем нужно ожерелье. Это не украшение. Это знак. Предупреждение для таких, как Макс: «Тронешь — ответишь».

И тут сердце провалилось в ледяную пустоту. Ожерелья у меня не было. Я оставила его там, в том аду.

Мысль вернуться за ним вызвала приступ тошноты. Горло сжалось. Но что ещё оставалось? Вариантов не было. Только один.

Надо позвонить Девину.

Разозлится ли он? Или… поймёт? Эта вторая возможность была такой хрупкой, такой опасной надеждой, что от неё тоже хотелось плакать.

Я завернулась в мягкий халат, забралась в огромную пустую постель и взяла телефон. Палец дрожал, когда я нажимала на его имя на экране. Два гудка — и его голос, ровный, но отстранённый.

«Анна. Не лучшее время».

«Я… я…» — слова сбились в комок в горле, и меня прорвало. Тихие, сдавленные рыдания,