Дороти Дэниельс - Поместье потерянных грез

— Так вот, я считаю, что ее давно надо отправить в клинику, в закрытую клинику, как неизлечимую и опасную больную.

— Да вы просто злодей! — вскричала я.

— У меня есть причины так говорить. Если хотите знать, эта сумасшедшая однажды уже пыталась убить меня.

Я медленно опустилась в кресло. В первую минуту я готова была вслух назвать его лжецом, но потом вспомнила, что, вполне возможно, она пыталась убить и меня этой ночью. Тем не менее, немного оправившись от первого шока, я попыталась найти аргументы в пользу Евы.

— Знаете ли, сэр, в это трудно поверить. Ведь она не способна даже ходить самостоятельно.

— Да, ей удалось всех в этом убедить. Но она вполне может передвигаться самостоятельно, если хочет. И быстро, как кошка. Несколько недель назад, вечером, я собирался уезжать в город. Когда я шел к воротам, где оставил экипаж, она появилась откуда-то из темноты с тяжелой дубинкой и стала колотить меня ею по плечам и по голове.

— Господи, что вы такое говорите?! Как это могло быть?!

— Ничего не знаю. Знаю только, что это точно была она. Я узнал ее, несмотря на плащ, в который она была закутана, несмотря на то, что не мог видеть ее лица.

— Так вы, значит, не видели ее лица?

— Нет, но, говорю вам, это ничего не значит. Я узнал ее: тот же рост, та же комплекция, тот же дурацкий дикий смех, который появился у нее незадолго до этого. Ошибки быть не могло.

— А вы кому-нибудь об этом рассказывали?

— Никому, да и кто бы мне поверил? И, кроме того, я рисковал потерять работу. Мистер ван Дорн не такой человек, который потерпит, чтобы о его дочери рассказывали подобные истории, особенно если их невозможно доказать.

— В таком случае странно, что вы сочли возможным рассказать это мне.

— Ничего странного. Вы здесь такая же служащая. Может быть, я спасу вам жизнь этим предупреждением. Повторяю еще раз: Ева — опасная маньячка. Она обязательно кого-нибудь убьет, а может быть, и себя тоже.

— Все-таки странно, почему вы мне все это рассказали?

— Да потому что вы здесь долго не задержитесь. А если и вздумаете рассказать кому-то еще, учтите: я буду все отрицать.

— А почему это я здесь долго не задержусь?

— Да потому что вы такая же, как Камилла. Такая же хорошенькая. Изящная фигурка, красивые глаза… Но, учтите, это ни к чему хорошему не приведет. Камилла оставалась здесь, пока не получила все, что ей было нужно. А потом — поминай как звали. Исчезла и даже не попрощалась ни с кем.

Кажется, я начала что-то понимать.

— Камилла была очень привлекательна, мистер Тэйни?

— Просто красавица! Самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. И самая бессердечная. После того что я для нее сделал, вот так взять и исчезнуть…

— Вы были влюблены в нее? — спросила я напрямую.

— Нет, — быстро ответил он, с какой-то даже излишней резкостью, — я никогда не был ни в кого влюблен и никогда не буду, слышите?! Просто… она мне нравилась. Но это мое дело.

— Но ведь должна же быть какая-то причина, почему она сбежала.

— Говорю вам, она получила все, что хотела. Я-то видел, что происходит. А она делала из меня дурака. О, как я ее ненавижу! Погодите, я покажу вам ее.

Он вытащил из кармана бумажник, вывалил на стол все его содержимое и извлек фотографию. Это был поясной портрет девушки, а вернее, женщины необычайной красоты. На вид ей можно было дать лет тридцать. У нее были иссиня-черные волосы и большие, теплые темно-карие глаза… высокие скулы, крупные черты лица. Такое лицо не осталось бы незамеченным ни в одной компании.

— Да, вы правы, мистер Тэйни, — медленно проговорила я, возвращая фотографию. — Она необыкновенно красива.

— Можете выкинуть ее, если хотите, — отрывисто сказал он и склонился опять над своими счетами, давая понять, что разговор окончен.

Я хотела было сказать, что думаю о нем и о его поведении, но потом решила, что не стоит. Поднялась и вышла из кабинета.

Ева была одна. Значит, несмотря на свое обещание, Сьюзан просто бросила ее.

Я заметила, что все еще держу в руках фотографию Камиллы, и поставила ее на туалетный столик. Постояла некоторое время, глядя на Еву. Неужели наши подозрения — мои и мистера Тэйни — оправданны? Самая мысль об этом казалась просто неестественной. Она же была практически парализована… ничего не могла делать самостоятельно… ничего. И все же… прошлая ночь… исцарапанные руки… грязь и земля под ногтями. Ну что ж, будет о чем рассказать Нику, когда он появится.

Пора было одевать и поднимать Еву. Наверное, все это ей ужасно надоело. Мне удалось надеть на нее бледно-зеленое платье, которое очень шло к ее прелестному лицу и светлым волосам. Мне даже удалось уговорить ее спуститься вниз. Правда, у двери она остановилась намертво, и я знала почему.

— Не бойся, мы не пойдем в оранжерею, — сказала я. — Просто погуляем по солнышку. Давай обойдем вокруг дома, а потом посидим в саду. Тебе это очень полезно.

В конце концов, она подчинилась движениям моей руки. Мы медленно направились к круглому садику. В центре его стояла деревянная скамья, вырубленная из ствола небольшого дерева. У меня был с собой свежий номер еженедельника для женщин. Я стала читать вслух короткие рассказы, рассуждать о последней моде. Журнал я держала так, чтобы ей были видны рисунки и реклама. Не было, правда, никакой уверенности в том, что она хоть что-нибудь понимает.

Все это, однако, помогло скоротать утро. Наступило время обеда, а потом и отдыха. Я уложила ее в постель и накрыла легкой простыней. А сама пошла к себе приготовиться к вечеру. У меня не было полной уверенности, что Ник придет сегодня вечером, но, если надежда и горячее желание что-нибудь да значат, он обязательно будет здесь.

В пять часов я пошла будить Еву… и, войдя в комнату, в изумлении остановилась на пороге. Она сама встала с постели и теперь стояла в углу комнаты, отвернувшись к стене, вся напрягшаяся как струна. Она, казалось, была во власти своей ужасной болезни еще больше, чем обычно.

Я подошла к ней. В одной руке, прямо перед глазами, она держала фотографию Камиллы. Глаза были полны слез… Слезы катились и по щекам.

— Ева! — воскликнула я. — Ты что, очень любила Камиллу?

Она не двигалась и не отвечала. Невозможно было понять, как она умудряется стоять в этой немыслимой позе.

Я взяла у нее из рук фотографию. Могу поклясться, я почувствовала некоторое сопротивление: она не хотела ее отдавать. Я повернула ее от стены, хотела отвести к креслу — и не смогла. Она будто вросла в пол. Надо было как-то усадить или уложить ее. Нельзя было терять терпения.

— Ева, милая, если ты так и будешь тут стоять, пока придет Ник, он будет очень расстроен. Он ведь так надеялся на тебя. И я тоже. Не отнимай у нас эту надежду. Ну, пойдем, сядем. Или, если хочешь, полежи.