Двор Ледяных Сердец - Элис Нокс

давался с трудом.

Трава обвила лодыжки крепче – тонкие стебли впивались, держали, не давая отступить.

– Или, – Верена наклонилась ближе, голос упал до шёпота интимного, страшного, – просто превращу в цветок. Прекрасную розу. Белую, невинную. Посажу у себя в саду. И ты будешь цвести каждую весну, помня, что была человеком, но не в силах кричать, двигаться, убежать.

Пальцы коснулись моей щеки – легко, почти нежно.

Магия обожгла – зелёным огнём, болезненным, проникающим.

Я вздрогнула, но не могла отступить – трава держала.

– Так что подумай, дорогая, – Верена усмехнулась, – стоит ли того мёртвый спайк? Стоит ли твоей жизни? Твоей свободы? Твоего… человечества?

Рука начала светиться – зелёным светом, ярким, магия концентрировалась в пальцах, готовая.

Воздух раскалился – невыносимо, я задыхалась, пот катился по вискам.

Цветы вокруг распустились так широко, что стебли трещали, лепестки осыпались дождём, кружились, окружали нас.

И вдруг – холод.

Резкий. Ледяной. Обрушился волной.

Температура рухнула мгновенно – с жары к морозу за секунду.

Магия Верены споткнулась – зелёный свет на её руке дрогнул, затрепетал, начал гаснуть.

Цветы замерли – лепестки перестали кружиться, зависли в воздухе.

Трава отпустила лодыжки – стебли ослабли, съёжились.

Все обернулись.

Морфрост стоял у края поля – напряжённо, руки сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

Лицо холодное – абсолютно нечитаемое, но глаза…

Глаза горели белым огнём – ледяным, яростным, древним.

Он шагнул вперёд – один шаг, медленный, размеренный.

Иней вспыхнул под ногами – мгновенно, распространился кругами, трава покрылась серебристым налётом, хрустнула.

Ещё шаг.

Температура падала с каждым его движением.

Дошёл, остановился – между мной и Вереной, спиной ко мне, лицом к королеве.

Не сказал ни слова.

Просто стоял – и одно его присутствие было заявлением, предупреждением, угрозой.

Тронешь её – пройдёшь через меня.

Верена смотрела на него долго – оценивающе, с лёгкой усмешкой, но глаза стали острее, осторожнее.

Убрала руку – медленно, опустила вдоль тела.

Зелёный свет погас полностью.

– Ваше Величество, – произнесла она мягко, но в голосе читалась сталь. – Вмешиваетесь?

Морфрост не ответил сразу.

Просто смотрел на неё – холодно, пронзительно, несколько бесконечных секунд.

Потом повернулся – резко, ко мне.

Посмотрел сверху вниз – холодно, отстранённо, будто смотрел на надоедливое насекомое.

– Достаточно, – произнёс он ледяным голосом, каждое слово как удар. – Хватит истерик.

Я дёрнулась, посмотрела на него – не веря.

Он посмотрел на меня – долго, холодно, без капли тепла.

– Ты проиграла, – сказал он жёстко, безразлично. – Спайк умер. Такое случается в играх. Это риск, на который ты согласилась, когда приняла вызов.

Голос стал громче, формальнее – для всех:

– Магия здесь ни при чём. Тебе показалось. Ты устала, напряжена, видишь то, чего нет.

Он повернулся к Верене, склонил голову – вежливо, уважительно.

– Прошу прощения, Леди Верена, за неуместное поведение смертной гостьи. Она не знает, как вести себя при дворе. Не понимает, что непозволительно смертной оспаривать слова королевы.

Верена смотрела на него – долго, оценивающе.

Потом усмехнулась – медленно, понимающе.

– Конечно, Ваше Величество. Понимаю. – Голос стал мягче. – Смертные эмоциональны. Привязываются к… незначительным вещам.

Морфрост кивнул – один раз, холодно.

Потом повернулся ко мне снова.

Взгляд ледяной, голос жёсткий:

– Учись проигрывать достойно, смертная. – Каждое слово будто плетью. – Принимать поражение без истерик и обвинений. Как делают взрослые.

Пауза, взгляд стал острее.

– Игра окончена. Ты проиграла. Уходи. Немедленно. Пока не опозорилась ещё больше.

Я смотрела на него – не веря, не понимая.

Он… он на её стороне? Он защищает её?

Боль ударила – острая, неожиданная, сильнее, чем от слов Верены.

Он такой же. Бесчувственный. Циничный.

Слёзы хлынули сильнее – не только от горя по спайку, но от предательства, разочарования.

– Ты… – голос сорвался, задрожал. – Ты тоже. Такой же, как она. Бесчувственный.

Морфрост не дрогнул, смотрел холодно.

– Уходи, – повторил он жёстко. – Сейчас.

***

Я пошла прочь – быстро, почти бегом, через поле, через толпу, что расступалась молча.

Слёзы слепили глаза, но я не останавливалась, не вытирала.

Не во дворец – туда не могла, не хотела видеть их лица, их снисходительные взгляды.

В другую сторону – к дальнему краю сада, туда, где деревья гуще, где можно спрятаться, где никого не будет.

Ненавижу их. Ненавижу всех.

Верену за жестокость.

Его – за холодность, за слова, что ранили сильнее, чем её магия.

Всех, кто смотрел и молчал.

Ноги несли сами – по дорожкам, мимо фонтанов, беседок, цветущих клумб, что издевательски ярко сияли в вечернем свете.

Музыка доносилась издалека – праздник продолжался, как будто ничего не произошло, как будто маленькая жизнь не оборвалась.

Дошла до края ухоженной части сада – там, где начинались старые деревья, полудикая роща.

Увидела сарай садовников – покосившийся, старый, дверь приоткрыта.

Зашла, не думая.

Внутри темно, пахнет землёй, травой, старым деревом.

Инструменты на стенах, в углах – грабли, секаторы, мотыги.

Взяла лопату – маленькую, лёгкую, для клумб.

Вышла, захлопнула дверь.

Пошла дальше – в рощу, глубже, туда, где деревья смыкаются кронами, где сумрачно даже днём.

Шла долго – не считая времени, просто шла, пока ноги несли.

Ветки цеплялись за платье, царапали руки, но не обращала внимания.

Только вперёд. Прочь от них всех.

Наконец вышла на маленькую поляну.

Круглая, окружённая старыми дубами, их стволы толстые, покрыты мхом.

Тихо. Спокойно. Только птицы поют где-то высоко, ветер шелестит листвой мягко.

Свет пробивался сквозь кроны – золотистый, предзакатный, ложился пятнами на траву, на мох.

Я остановилась в центре, огляделась.

Здесь. Здесь хорошо.

Опустилась на колени, осторожно положила спайка рядом – на мягкую подушку из мха, зелёного, влажного.

Он лежал свернувшись, золотистые иголки тускло блестели в пробивающемся свете.

Я смотрела на него долго – на маленькое тельце, что больше не дышало, не двигалось.

Слёзы катились снова, тихо, я не сдерживала больше.

– Прости, – прошептала хрипло, голос сел полностью. – Прости, что не смогла защитить. Что подвела.

Взяла лопату обеими руками.

Воткнула в землю – та поддалась легко, мягкая, влажная.

Начала копать.

Лопата врезалась в землю снова и снова – механично, яростно, с каким-то отчаянием.

Земля летела в сторону, яма углублялась.

Руки начали болеть – ладони, что уже были ободраны после крокета, горели огнём, мозоли лопнули, кровь выступила, смешалась с грязью на рукояти.

Не останавливалась.

Копала глубже, быстрее, будто это могло что-то изменить, вернуть, исправить.

– Прости, – шептала сквозь слёзы, что капали в яму. – Прости, прости, прости…

Мантра, что не помогала, но не могла остановиться.

Полфута. Фут.

Достаточно глубоко.

Я отбросила