Наставница для наследника престола - Елена Александровна Романова

будто мало — бьет кулаком в стену. И тяжело дышит, глядя на кровь, которая бежит с его разбитых пальцев.

В этот момент в дверь тихо стучит Морис:

— Ваша милость, я услышал шум. Все в порядке?

— Да, Роул, — глухо сипит Аарон. — Порядок.

Он не может вернуться в себя — утянуть свою грязную душу в ту преисподнюю, из которой она вылезла.

И зачем-то возвращается к стопке писем. Вынимает следующее. Пальцы не слушаются — он все забрызгал кровью. Раскрывает письмо другой, еще целой, рукой.

'Любимый,

Я знаю ты зол. Я — худшая жена и недостойна тебя. Готова молить о твоем снисхождении, стоя на коленях. Я почту за честь целовать твои руки и выполнять все, что ты пожелаешь. И ждать. Смиренно ждать, когда ты снова будешь со мной.

Твоя и только твоя Неялин'.

В голове вспыхивает чертово воспоминание — та ночь, ее мягкие губы, касающиеся его пальцев, ее взгляд, дыхание, объятия, ее «я люблю вас»…

Но ему — Аарону — она не отдалась, не пожелала покориться, «молить о снисхождении». Изменщику-мужу она прощала все. Герцогу — ни одной оплошности.

Неялин писала своему благоверному письма, потому что тот избегал ее, пропадая в публичных домах. Потому, что Блейка воротило при мысли о супружеском долге. А глупышка-Нея только и мечтала, чтобы этот человек вернулся в ее постель.

Аарон толкает дверь, облокачивается локтем на косяк и долго смотрит на Мориса, который встревоженно стоит под дверью.

— Ваша милость…

— Ты что подслушиваешь, черт тебя дери? — мрачно, устало и горько усмехается Аарон. — Я, кажется, поранил руку. Немного. Пригласи доктора.

— Великая мать, — только и всхлипывает барон. — Дело серьезно. Я велю позвать леди Неялин.

Аарон снова хватает Мориса за плечо и шепчет ему в ухо настолько проникновенно, что тот застывает.

— Я сказал — доктора.

Барон сглатывает.

— Будет исполнено, ваша светлость.

* * *

Как и ожидалось — Аарон сломал руку.

На совесть.

Главный королевский лекарь, Бенджамин Фулз, завидев травму, хмурит брови и сообщает Великому герцогу, что руку нужно отнять, уж больно она изувечена.

— Не угодно ли вам пригласить леди Неялин? — спрашивает он в итоге. — Графиня ежедневно справляется с разными ранами и заболеваниями. Не иначе Великая мать благоволит и хранит ее. Только вчера горожане выстроились у госпиталя, чтобы увидеть ее. А когда прибыл экипаж, они восхваляли ее, кричали, мечтая, чтобы она обратила на них внимание. И даже ученики лекарских курсов столпились у дверей, чтобы ее увидеть!

На лице герцога не возникает ни одной эмоции.

Конечно, он не глупец — лишаться руки не собирается.

— Хорошо, позовите ее.

Но чего ему это стоит?

Глухой ненависти к самому себе за несдержанность, которую думал, что давно уже вытравил и которую высмеивал в Кайле.

Молча ждет, пока приведут Неялин. А, когда она входит, отворачивается и смотрит в стену, сцепив зубы.

Слышит, как Фулз поясняет, что нужно делать. А леди просто молчит и не спрашивает, как так вышло и почему.

Ей подносят стул, она садится рядом с его креслом. Коротко вздыхает. И даже когда видит, что именно он сотворил с собой, не говорит ни слова.

Наклоняется и касается пальцами его груди. Аарон медленно опускает голову и смотрит на ее белую узкую ладонь, на тонкие пальцы, на которых нет ни одного кольца.

Под ее ладонью вспыхивает сияние.

Аарон переводит взгляд на ее лицо. Ее ресницы не дрожат — она смотрит спокойно и уверенно.

На мгновение герцог представляет, с какой сумасшедшей страстью она могла принадлежать Блейку. Как могла желать его. Целовать. Отдаваться ему.

И стискивает зубы.

В изувеченной руке ощущается легкое покалывание, а затем кости встают на место, срастаются, и боль уходит.

— Великолепная работа, леди, — говорит Фулз.

Она роняет только кроткое «спасибо» и поднимается. И Аарон чувствует себя никем для нее — лишь грозным именем, герцогом-Зло, человеком, на которого она даже не смотрит.

— Леди, останьтесь, — говорит он строго, и ни в его голосе, ни в манере не проскальзывает ни грамма теплоты. — Фулз, я благодарен. Вы свободны.

А ей — ничего. Никаких благодарностей.

Лекарь уходит, а Неялин стоит у дверей, сложив руки на животе — прямая, отстраненная и гордая.

— Морис, не поскупись на вознаграждение для лекаря, — бросает Аарон.

— Да, милорд.

А ей — вновь ничего.

И даже взгляда теплого и то не будет.

А Нея и не ждет будто. Ничего от него уже не ждет.

— Леди, пройдемте за мной, — приказывает Аарон, поднимаясь из кресла.

И он увлекает ее в свой кабинет, в котором не убрал ровным счетом ничего: осколки, перевернутый стол, разбросанные бумаги на полу и брызги крови на стенах.

Он берет письмо, испачканное бурыми отпечатками, вручает Неялин, которая замирает среди хаоса, а сам подходит к письменному столу, открывает верхний ящик и начинает искать другое письмо — где-то ж оно было…

— Что это? — рассерженно спрашивает наставница.

— А на что похоже?

Он достает одну бумагу за другой, а затем комкает и бросает на пол — не то. Все не то.

— На вашу ревность.

Великий герцог вскидывает взгляд и, конечно, понимает, как именно все выглядит со стороны.

— Просто забыл прибраться с утра, — мрачно усмехается он.

— При чем тут это письмо?

— Ты его написала?

Она вновь смотрит на бумагу в своих руках, слегка поджимает губы и отвечает:

— Здесь стоит моя подпись.

— Ты его написала, я спросил? — несдержанно цедит он.

Еще немного, и он снова потеряет контроль над тем мраком, что в нем живет.

— Да. Я.

Он открывает другой ящик и, наконец, находит то, что его так интересует — ее дерзкое, оскорбительное письмо.

— Тогда объясни мне это, — и протягивает его.

Нея сличает два послания, а потом произносит тихо:

— Что будет, если я скажу правду?

— Она останется между нами.

Наставница вскидывает на Аарона взгляд — открытый и слегка взволнованный.

— Я — не Неялин Лейн. Не дочь Чезара Лейна. И не жена Итана Блейка. Я, вообще, никогда не состояла в браке. И я не писала это письмо.

Аарон предполагал все, что угодно. И это тоже. Но все равно признание вышибло почву у него из-под ног.

Он несдержанно, в порыве хватает эту женщину за ткань на лифе