Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник

— Потому что у животных в десять раз больше видов, чем у людей. У людей — один вид. У меня в практике — собаки, кошки, попугаи, грызуны, рептилии, иногда копытные. У каждого вида своя анатомия, свои нормы, свои болезни. Это не ниже человеческой медицины. Это шире.

Аэдрис помолчал.

— И ты, — сказал он, — пришла лечить меня.

— Меня сюда привезли, — сказала Вера. — Я не пришла.

— Но согласилась.

— Согласилась.

— Почему?

«Хороший вопрос, — подумала Вера. — Действительно, почему я согласилась? Потому что устала спорить со стариком? Потому что мне любопытно? Потому что у меня нет других вариантов в этом мире и я хватаюсь за единственное, что выглядит как работа?»

Она сказала вслух:

— Потому что вы умираете, ваше величество. А я не люблю смотреть, как кто-то умирает от того, от чего его можно вылечить.

В зале опять зашептались. Слова «умираете» произносить тут было не положено. Вера это поняла по реакции — но было поздно, и переигрывать она не стала.

Аэдрис долго смотрел на неё.

— Откуда ты знаешь, — медленно сказал он, — что меня можно вылечить?

— Я пока не знаю. Но я вижу симптомы, по которым могу предположить.

— Предположи.

Она кивнула на его ключицу.

— Можно?

Он не понял. Она показала жестом — раздвинула пальцами, как будто что-то отодвигает.

— Можно посмотреть рану? Под воротом.

Зал застыл.

Вера потом, восстанавливая эту сцену в памяти, поймёт, что в этот момент произошло три вещи одновременно. Кто-то в первом ряду — высокий мужчина в чёрном — резко выдохнул через зубы; звук был неприятный, шипящий. Иссара, по-прежнему за колонной, сделала маленький шаг вперёд — Вера не видела, но почувствовала. И сам Аэдрис не двинулся, но что-то в его лице — не выражение, нечто меньше, — изменилось. Он впервые посмотрел на неё внимательно.

— Подойди, — сказал он.

Вера поднялась на первую ступень.

— Веран, — сказал Аэдрис, не глядя в зал. — Не надо.

Высокий мужчина в чёрном, который выдыхал шипяще, замер на середине шага. Вера на него посмотрела. Лет сорок пять. Длинное лицо, как у борзой. Тёмные волосы, собранные в низкий хвост. Чёрная одежда — туника, штаны, мягкие сапоги, всё чёрное. На груди — серебряная брошь в форме завитка течения. Глаза — голубые, как у Аэдриса, тоже с вертикальным зрачком. Дракон, поняла Вера. Ещё один дракон.

Веран медленно опустил уже занесённую руку. Сел обратно — где-то в первом ряду стояло что-то вроде низких сидений для приближённых.

— Ваше Величество, — сказал он. Голос у него был тёплый, бархатный, на удивление приятный. — Простите меня. Старая привычка. Я не вынесу, если кто-то прикоснётся к вам неподготовленным.

— Я вас и не прошу выносить, — сказал Аэдрис. — Просто не вмешивайтесь.

Веран наклонил голову. Поклон был идеальный — ровно той глубины, какой требовалось, и ни на градус больше. Вера запомнила этот поклон. Так кланяются люди, которые ненавидят того, кому кланяются, и научились делать это так, чтобы никто не мог придраться.

Аэдрис поднял подбородок.

— Иди, Вера. Смотри.

Она поднялась ещё на ступень. Потом ещё на одну. И вот она стояла прямо перед ним — близко, в полуметре. Так близко, что видела, как у него на виске бьётся тонкая жилка, и пульс был быстрый. Сто двадцать в минуту, на глаз. Высокий пульс для покоя.

Она протянула руку — медленно, как протягивала бы руку к большой собаке, не уверенной, кусаться или нет, — и взялась за край его ворота.

— Я отодвину, — сказала она. — Ничего больше. Хорошо?

— Хорошо.

Она отодвинула.

Под воротом, как она и думала, была чешуя — мелкая, перламутрово-голубая, с серебристыми переливами, очень красивая. Вера на секунду забыла, что она тут делает. Чешуя была такая, что в любой музей её положи — отбоя от посетителей не будет.

Но красота была не вся.

По границе чешуи с человеческой кожей, по всей длине ключицы и дальше — туда, где начиналось плечо, — шла полоса повреждений. Бледные, неровные пятна. Подсохшие язвочки. Несколько свежих — с тонкой плёночкой, типичной для грибкового поражения. На одной из чешуек — серовато-белый налёт, такой характерный, что Вера не удержалась и наклонилась ближе. Почти прикоснулась. Не прикоснулась.

— Это давно? — спросила она.

— Год.

— Где началось?

— Здесь. На груди. Потом пошло вверх и вниз.

— Болит?

— Не болит. Чешется. И чешется не на коже — глубже. Под чешуёй.

— Это нормально. Это значит, что инфекция распространилась по подкожным слоям.

Она протянула вторую руку — палец, — чтобы прикоснуться к краю одной из язв. Не к чешуе. К коже рядом. Это была обычная процедура: пальпация краёв поражения, оценка плотности, температуры, реакции.

Когда её палец коснулся кожи у его ключицы — между двумя свежими язвочками — Вера почувствовала разряд.

Это было быстро. Мгновенно. Как если бы её ткнули иголкой — но не больно, а электрически. Тёплая щекочущая волна прошла от кончика пальца через всю руку, в плечо, в грудину, и осела где-то под ложечкой, как горячий глоток. И всё — было и прошло. Она едва не отдёрнула руку. Удержала.

«Статика, — сказала она себе. — Это статика. У него длинные волосы, у меня шёлк под рубашкой. Сейчас сухо. Это статика.»

В тот же миг Аэдрис вздрогнул — почти незаметно. Почти. Только ладонь, лежавшая на подлокотнике, чуть-чуть сжалась. И зрачки — Вера видела их с близкого расстояния — на долю секунды расширились. Не от страха. От чего-то другого. Чего именно — она не знала, и думать сейчас об этом не стала.

— Больно? — спросила она профессиональным тоном.

— Нет, — сказал он. И, после паузы: — Не больно.

— Хорошо. Тогда я ещё немного.

Она пальпировала. Аккуратно, по краям, не касаясь самих язв. Кожа была горячая — выше, чем должна быть. Лёгкий локальный гипертермический ответ. Лимфоузлы — она прощупала под нижней челюстью с одной стороны, с другой — увеличены, оба, симметрично. Системная реакция.

Через полминуты она отступила.

— Можно, я осмотрю одно место ещё?

— Где?

— Тыльную сторону запястья. Если поражение системное, оно должно быть и там. У вас на запястье — там, где чешуи нет, — могут быть характерные мелкие