Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
«Ага, — подумала Вера. — Ага. Так.»
Она вдруг успокоилась. Тело, привыкшее за одиннадцать лет реагировать на симптомы автоматически, перешло в рабочий режим. Сердце замедлилось. Руки перестали дрожать. Это была работа — а на работе она знала, что делать.
Она встретилась с ним глазами.
Глаза у него были голубые. Не светло-голубые, как у северян, а тёмно-голубые, как глубокая вода. И вертикальные. Зрачки — две вертикальные щели, как у крупных хищных кошек или как у некоторых змей. Эти зрачки её, парадоксальным образом, успокоили ещё больше: они были признаком вида, а не индивидуума, и с видом она работала. С индивидуумами было сложнее.
Он смотрел на неё долго.
Она смотрела в ответ.
«Не отвожу глаз. Не отвожу глаз. Я ветеринар, я смотрела в глаза доберману, который пытался меня сожрать. Я могу смотреть в глаза дракону.»
Кто-то в зале — справа, в первом ряду — кашлянул. Звук в тишине прозвучал как выстрел. Никто не повернулся.
Аэдрис Глубинный, двадцать третий император Лазурного Двора, медленно поднял правую руку. Жест был еле заметный — два пальца чуть согнулись. И весь зал, как один, выдохнул и заговорил.
Не громко. Тихо. Бормотанием. Как будто им разрешили дышать.
Аэдрис смотрел, как она идёт.
Айри привела её, оставила и отступила за колонну — её привычка, выработанная за шестьдесят лет: никогда не стоять там, где её могут увидеть. Он бы предпочёл, чтобы она осталась рядом. Но Айри лучше его знала, что прилично.
Чужестранка шла по залу как человек, который не понимает, что вокруг него происходит, — и одновременно как человек, который твёрдо решил не показывать, что не понимает. Это было редкое сочетание. Большинство людей, впервые попадавших в этот зал, делали одно из двух: либо терялись и шли спотыкаясь, либо изображали уверенность, которой у них не было, и она протекала наружу с каждым шагом. Эта шла иначе. У неё была рабочая походка — целенаправленная, экономная, не лишняя в движениях. Так ходят люди, привыкшие за день обойти много помещений с конкретными задачами.
Он узнал её сразу.
Конечно, узнал. Та же тёмная коса по плечу (теперь сухая и заплетённая), тот же узкий разрез глаз, та же манера держать подбородок чуть приподнятым — не вызывающе, а профессионально, как будто она всегда готова к тому, что её перебьют. Только одежды другие — местные, его. И обувь не та странная со шнуровкой, а мягкие сапоги, в которых она ступала по ковру беззвучно.
«Океан принёс».
Он почти улыбнулся. Удержался.
Она остановилась за пятнадцать шагов. Поклонилась головой — правильно, точно так, как поклонился бы любой житель Архипелага равному, не вышестоящему. Кто-то её научил. Аэдрис скользнул глазами вглубь зала, к колоннам. За одной из них стояла Иссара. Иссара не поднимала глаз, но он знал её сорок лет и видел, что она довольна.
Он перевёл взгляд обратно.
Чужестранка стояла молча. Хорошо. Она знала, что заговорить должен он. Хорошо.
Зал ждал.
Он не торопился. Он смотрел на неё и пытался понять то, что не давалось ему уже сутки — с того момента, как он проснулся от сна, которого не должен был видеть. Что в ней такого. Лицо обыкновенное — не уродливое, не красивое. Не молодая, не старая: ему всегда было трудно определять возраст людей короткой жизни, но эта была где-то в середине своей жизненной кривой. Тело крепкое, плотное — она кого-то поднимала и носила, регулярно. Руки — это он заметил отдельно — широковатые в ладонях, с короткими ногтями. Руки человека, который ими работает.
Ничего особенного.
И всё-таки она стояла перед его троном, и у него под рёбрами что-то — впервые за месяцы — было не похоже на боль.
Он поднял два пальца. Зал ожил.
— Подойди, — сказал он. Голос вышел не такой, как он рассчитывал: тише и суше. Болезнь съедала и его голос тоже, по чуть-чуть, как и всё остальное. — Подойди ближе. Я хочу видеть твоё лицо.
Вера двинулась. Десять шагов. Пять. Три.
Возвышение поднималось ступенями — три ступени, не очень высокие. Она остановилась у нижней. Подняла голову.
Теперь она видела его близко. Видела, что бледность у него не равномерная — у висков и под глазами кожа была чуть желтоватой, оттенка слабой желтухи. Видела, что под широким воротом тёмной туники, у самой ключицы, кожа была не кожей. Там виднелся край чего-то перламутрового, серебристо-голубого, с тонкими тёмными прожилками. Чешуя. И на этой чешуе, у самой границы с кожей, — Вера прищурилась — была язва. Небольшая, бледная, с приподнятыми краями. Старая. Не свежая. Не первая.
«Так. Поверхностные изъязвления. Хронические. Локализация — переходная зона, кожа/чешуя. Это уже что-то.»
— Дочь моря, — сказал он. — Так тебя называют. Это твоё имя?
— Меня зовут Вера.
— Вера. — Он повторил без вопросительной интонации, как будто пробовал слово на язык. — Это что-то означает на твоём языке?
— Это означает «верить». В значении «доверять». Или «иметь убеждения».
— Подходящее имя для девы из пророчества.
— Я не дева из пророчества.
В зале кто-то поперхнулся. Звук был отчётливый, и Вера услышала, как один голос — не слишком тихо — повторил по-местному: «Не дева. Она говорит, что не дева».
Аэдрис не повернул головы.
— Тогда кто ты, Вера?
— Я ветеринар.
— Это слово не переводится на наш язык.
— Я знаю. Я лекарь. Для животных.
В зале снова зашептались. На этот раз громче. Аэдрис чуть-чуть приподнял левую ладонь — едва-едва, — и шёпот мгновенно прекратился. Вера это заметила. Этот человек контролировал зал движением одного пальца. Она бы запомнила приём, если бы у неё был зал, где она могла бы его применить.
— Ты говоришь, что ты лекарь, — сказал он. — И что в твоём мире есть лекари, которые лечат только животных. Это правда?
— Это правда.
— И в твоём мире никто не считает, что это ниже человеческого ремесла?
Вера задумалась на секунду. Подумала, и решила сказать правду — потому что Иссара велела не врать.
— Считают, — сказала она. — Многие считают. Особенно владельцы животных, которые потом приходят ко мне, плачут и спрашивают, почему их кот умер. Но я думаю, что они ошибаются.
Уголок его рта — на полмиллиметра — приподнялся. Это была не улыбка. Это была тень улыбки, мгновенная и тут же стёртая. Но Вера её увидела.
— Хорошо,
