Психо-Стая - Ленор Роузвуд

Я не могу сдержать смешок. Духовное откровение? У него? Самый нигилистичный и кровожадный альфа из всех, кого я встречала, заявляет, что обрел веру?

— Пиздишь как дышишь, — озвучивает мои мысли Виски.

— Богиня говорит с теми, кто нуждается в ней больше всего, — произносит мягкий голос у нас за спинами.

Мы все резко оборачиваемся и видим одну из служанок, стоящую в дверном проеме; её расшитая бисером вуаль едва заметно колышется. Она слегка кланяется.

— Простите, что прерываю, но скоро будет подан ужин. Мы принесли для вас подобающие наряды.

Из ниш, которых я даже не заметила, материализуются другие служанки; их руки заняты стопками белой ткани, которая ловит свет, словно свежевыпавший снег.

— Наконец-то, — бормочет Виски. — Я устал светить сосками.

— Тут мы солидарны, — растягивая слова, произносит Валек. — Хотя уверен, твои любовники с этим не согласны.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться, когда Чума снова набрасывается на него:

— Что я только что сказал насчет…

— Насчет того, чтобы вести себя подобающе при твоей семье, да-да, — Валек пренебрежительно машет рукой. — Но их ведь здесь еще нет, верно?

— Уже почти здесь, — рычит Чума, всё еще ершась.

— А служанки — тоже родственницы? — с любопытством спрашивает Валек. — Ваша знать держит всё «в семье» так же плотно, как те ребята с того островка, или нет?

— Нет, — отрезает Чума, на его челюсти так и ходят желваки. — Они не родственницы.

Валек вскидывает ладони в примирительном жесте.

— Я не осуждаю. Мой собственный генофонд определенно оставляет желать лучшего.

Виски шумно выпускает воздух через нос.

— Бро, в тебе вообще всё оставляет желать лучшего.

— Не всё, — вставляю я.

Валек смотрит на меня так, будто я для него — всё мироздание.

— Не привыкай, — бормочу я так, чтобы слышал только он.

Служанки осторожно раскладывают одежду на скамьях неподалеку. Для альф приготовлены свежие белые рубашки с золотым шитьем. Но моё внимание приковывает наряд, явно предназначенный для меня.

Он… прекрасен. Ткань кажется невероятно нежной, словно сотканной из лунного света. Золотая вышивка расходится узорами по лифу и рукавам: птицы в полете, цветущие лозы. Рядом лежит подходящая вуаль, расшитая бисером с крошечными золотыми и кроваво-красными камнями, которые мерцают, как звезды.

— Королева просила что-то особенное для омеги, — мягко говорит одна из служанок, заметив мой взгляд. — Позволите нам помочь вам одеться?

Я колеблюсь. Мысль о том, что ко мне будут прикасаться незнакомцы, о собственной уязвимости… но эти люди были исключительно добры. И мне нужно начать доверять хоть когда-нибудь. Разве нет?

— Хорошо, — тихо говорю я.

Альфы обмениваются взглядами — явно не хотят оставлять меня одну. Но служанка указывает на соседнюю комнату, где ждет их собственная одежда.

— Мы позаботимся о ней, — заверяет она их.

Из-за угла выходит Призрак; его шаги звучат тяжело даже на пушистом ковре. В груди клокочет низкое, настороженное рычание. Тэйн идет прямо за ним, нахмурив брови; его темный взгляд мечется между служанками.

— Здесь безопасно, — говорит Чума остальным альфам.

Виски первым сдается, коротко кивнув:

— Ладно.

Призрак снова рокочет. Тэйн кладет руку ему на плечо, и рычание прекращается — напряжение немного уходит из зажатой позы дикого альфы.

— Не уводите её далеко, — многозначительно бросает Тэйн.

— Или придется расплачиваться, — добавляет Валек.

Чума бросает на него выразительный взгляд, но одна из служанок лишь легко смеется.

— Принято к сведению, — отвечает она, и улыбка на её накрашенных губах видна даже сквозь вуаль. Она жестом приглашает меня следовать за ней и остальными.

Я оглядываюсь через плечо на моих альф и не могу сдержать улыбку при виде их обеспокоенных лиц. Они похожи на свору встревоженных сторожевых псов, которые едва сдерживаются, чтобы не ломануться за мной по коридору.

— Увидимся на ужине, — негромко говорю я, надеясь хоть немного унять их тревогу. — Постарайтесь не развязать войну, пока меня не будет.

Виски фыркает:

— Не обещаем, дикарка.

Странно, как, несмотря ни на что, я привязалась к этим сломленным, прекрасным мужчинам, которые каким-то образом стали моей семьей. А может быть, как раз из-за всего пережитого.

Даже Валек, как бы я ни злилась. Все они.

Я отворачиваюсь, прежде чем эмоции захлестнут меня окончательно, и иду по коридору вслед за служанками. Вес их общего взгляда давит мне в спину, пока я не сворачиваю за угол и не скрываюсь из виду.

Служанки ведут меня вглубь гостевого крыла, через арки, занавешенные полупрозрачной вуалью. Всё здесь кажется сном, чем-то из другого мира.

— Сюда, почетная гостья, — говорит одна из них, указывая на резную дверь. Её вуаль колышется при движении, и крошечные золотые бусины ловят свет.

Комната за дверью под стать всему остальному в этом невозможном месте. Очевидно, это какая-то гардеробная. Высокие зеркала выстроились вдоль стен, их позолоченные рамы украшены резьбой в виде летящих птиц. Латунные фонари отбрасывают на всё теплое сияние, а воздух пахнет жасмином и чем-то еще более сладким.

— Позволите? — спрашивает другая служанка, указывая на мой халат. У неё нежные руки; она помогает мне скинуть его, стараясь не напугать. Словно я дикий зверек.

Наверное, так оно и есть.

Я заставляю себя стоять смирно, пока беты готовят меня к королевскому ужину, хотя каждый инстинкт вопит: «Беги! Сражайся! Не давай никому себя трогать!». Но их движения осторожны и точны. Совсем как у Чумы. Эта мысль почему-то помогает.

Теплая вода с ароматом трав омывает мою кожу, смывая последние следы нашего долгого пути. Мыло пахнет жимолостью, и я гадаю — выбрали ли они его специально, чтобы оно совпало с моим естественным запахом? Здесь ничто не кажется случайным.

— У вас прекрасные волосы, — бормочет одна из них, втирая какое-то масло в спутанные пряди. — Словно живое пламя.

Я напрягаюсь от комплимента. Я к такому не привыкла. Но она просто продолжает работу, её пальцы аккуратно распутывают узлы, стараясь не тянуть слишком сильно.

— Королева будет довольна, — тихо говорит другая. — Так давно у нас не было омеги в гостях.

— Тем более такой, с таким огнем в душе, — добавляет первая.

Они говорят так, будто меня здесь нет; их мелодичные голоса плывут вокруг, как дым. Но в словах нет злобы. Нет осуждения. Лишь какое-то странное благоговение, от которого мне становится крайне не по себе. Они даже не комментируют мой шрам.

Я не привыкла, чтобы со мной обращались как с чем-то драгоценным. Кроме Призраков — никто. Как с сокровищем.

В Центре Перевоспитания беты всегда относились к нам как к грязи под своими начищенными туфлями. Будто само наше существование было оскорблением, которое требовало наказания. Даже вриссианские ученые, хоть и не