Психо-Стая - Ленор Роузвуд

Я вдыхаю.

Ожидаю запах пыли или сладкий удушливый аромат дыма.

Но ничего.

Чисто.

Свежо.

Как снег после первого морозного рассвета.

Подхожу к полированной бронзе — и вижу отражение. Серебряные волосы. Серебряные глаза. Серебряный шарф. Почти вписываюсь под атмосферу. Почти выгляжу так, будто мне есть место в этом невозможном городе и его невозможных обещаниях. Почти не похож на беглого уродца, который стал убийцей просто потому, что не знал, куда девать своё разодранное существование.

Я не удерживаюсь и начинаю громко хохотать. На всю тишину храма.

Как же странно.

И слова богини — или галлюцинации, кому какое дело — снова звучат в голове:

«Просто треснул в тех местах, через которые может пройти свет.»

Идеально. Просто охеренно. Теперь я ещё и советы по жизни принимаю от галлюцинаций.

Глава 24

АЙВИ

Мои босые ноги бесшумно ступают по мягкому ковру, пока мы возвращаемся в гостевое крыло; Виски и Чума следуют за мной где-то позади. Воздух здесь кажется другим, не таким, как в покоях Чумы. Как-то легче, он меньше пропитан призраками и воспоминаниями.

Но когда мы сворачиваем за угол, я замираю как вкопанная.

Валек стоит под арочным входом в один из залов; нижняя часть его лица обмотана белым шарфом с серебристыми вставками. Геометрические узоры на ткани ловят свет, поблескивая, словно крошечные лезвия.

— Гляньте, кто тут решил поучаствовать в модном показе, — бормочет за моей спиной Виски.

Валек оборачивается на голос Виски, и я успеваю заметить вспышку странной уязвимости в его выражении лица, прежде чем его привычная резкая маска возвращается на место. Шарф сдвигается, когда он ухмыляется — хотя я понимаю это только по тому, как в уголках его глаз собираются морщинки.

— Ревнуешь? — мурлычет он. — Уверен, мы найдем для тебя что-нибудь подходящее, такое же безвкусное. Может, с вышивкой в виде маленьких пушек и флажков.

Я сдерживаю улыбку. Кое-что никогда не меняется.

Но в Валеке определенно что-то не так. Наркотики, должно быть, отпускают, но вместо того, чтобы стать резче и опаснее, он кажется… как-то мягче. Более человечным. Не то чтобы я когда-нибудь призналась ему в этом.

— Тебе идет шарф, — говорю я вместо этого, удивляя саму себя. — Серебро с белым. Выглядит красиво.

Валек замирает, его глаза едва заметно расширяются. На мгновение мне кажется, что я снова вижу ту самую уязвимость. Затем он смеется, но это не его обычный резкий хохот.

Мягкость в смехе Валека застает меня врасплох. Я никогда не слышала, чтобы он звучал так. В груди что-то сжимается — путаная смесь из застарелого гнева и неожиданного сочувствия.

— Ты добра ко мне, — говорит он, и в его глазах мерцает не то веселье, не то боль. С ним всегда трудно понять. — Как… неуютно.

Я подхожу ближе, привлеченная этой непривычной беззащитностью в его голосе.

— Может, ты заслуживаешь капельку доброты. Совсем немного.

Он наклоняет голову, изучая меня своими слишком яркими глазами. Серебро на шарфе ловит свет при каждом его движении, заставляя геометрические узоры танцевать.

— Я заслуживаю многого, маленькая омега. Доброта в этот список не входит.

— Не тебе это решать. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю себя остановить.

Он запинается. На секунду я снова вижу его настоящую неприкрытую суть, прежде чем привычная маска встает на место.

— Нет, — тихо соглашается он. — Полагаю, что нет.

Я всматриваюсь в серебряные глаза Валека, пытаясь примирить это ранимое существо передо мной с монстром, который похитил меня. Который предал нас всех. Шарф шуршит, когда он переминается с ноги на ногу под моим пристальным взглядом, словно мое внимание заставляет его чувствовать себя не в своей тарелке.

— Ты выглядишь менее поехавшим, — осторожно замечаю я. — Наркотики выветриваются?

— Должно быть, — добавляет Виски из-за моей спины. — Жаль. Я уже начал привязываться к Валеку с трахнутыми мозгами.

— Привязываться? — эхом откликается Валек, и голос его звучит почти обнадеживающе.

Глаза Виски сужаются.

— Не смотри на меня так.

— Как «так»? — невинно спрашивает Валек.

— Сам знаешь как, — фыркает Виски, разминая плечи до хруста, а затем делает долгий глоток из бокала с игристым вином — одного из тех, что слуги постоянно подставляют на фуршетные столы. Он допивает последние капли. — Как гребаный кот, который хочет, чтобы его погладили.

— Призрак уже погладил, — говорит Валек.

Виски одаряет его долгим, тяжелым взглядом.

— Да уж, не хочу об этом знать, — бормочет он под нос, заглядывая в бокал в поисках остатков.

— Всё было совсем не так, извращенец, — огрызается Валек.

Виски пожимает плечами.

— Кто тебя знает? — Он откусывает огромный кусок масляного круассана. Смотрит на него так, будто тот только что изменил его жизнь, хватает второй и протягивает мне. Я неуверенно беру. — Попробуй, Айви, тут внутри слива или типа того.

— Это ты у нас привык жрать члены на завтрак, а не я, — замечает Валек.

Я чуть не выплевываю круассан, который только что начала жевать.

Чума материализуется словно из ниоткуда.

— Вы, болваны, опять решили устроить драку? — бормочет он, одаривая обоих осуждающим взглядом.

— О нет, — стонет Виски. — Он начал использовать словечки типа «болваны».

— Ты испортишь себе аппетит, — говорит Чума, забирая круассан из рук Виски прежде, чем тот успевает его доесть. — А королевскую семью ничто не бесит так сильно, как альфа, который не может доесть то, что у него в тарелке.

Виски фыркает.

— Этого не случится. Я чертовски голоден.

— И не по член, — добавляет Валек.

Чума резко разворачивается к нему.

— Ты заткнешься наконец, пока я не приказал бросить тебя в яму? — шипит он. — И не смей так выражаться при моей семье, иначе я исполню угрозу.

Валек лишь хохочет, но его обычного безжизненного веселья как не бывало. Я не могу сдержать улыбки, глядя на их почти игривую перепалку. Это такой разительный контраст с тем напряжением, которое всегда тлело под кожей, когда эти альфы взаимодействовали друг с другом.

— Мне тоже Валек с отшибленными мозгами нравился больше, — ворчит Чума, поворачиваясь обратно к Виски. — Он был хоть чуточку менее раздражающим.

Глаза Валека сужаются над краем нового шарфа.

— А мне ты больше нравился, когда был просто самовлюбленным доктором, а не самовлюбленной принцессой.

— По крайней мере, я самовлюблен последовательно, — парирует Чума. — В отличие от некоторых, кого швыряет из крайности в крайность: то маньяк-убийца, то побитый щенок.

— Я предпочитаю термин «исправившийся психопат», — рассуждает Валек, поправляя шарф с преувеличенным достоинством.

— Исправившийся? — фыркает Виски. — Это с каких же, блять, пор?

— У меня было духовное откровение, — просто отвечает