Психо-Стая - Ленор Роузвуд

мира — выше. Так и есть? Или есть что-то ещё?

Она какое-то время изучает меня, голова чуть наклонена. Бусины на фате звенят тихо.

— Мы… другие, — говорит наконец. — Но не так, как думают чужаки. Мы не прячемся от проблем мира. Мы просто выбираем, как встречать их.

— И как же?

— Красотой. Сохранением знаний. Тем, что мы удерживаем то, что было утрачено, когда другие выбрали разрушение.

В её голосе появляется сила, и гордость слышна отчётливо.

— Мы помним, каким мир был раньше. И храним эти воспоминания.

Я провожу пальцами по низкому столу, по тончайшей филиграни. Металл тёплый, будто живой.

— А омеги? — спрашиваю негромко. — Слышал, с ними здесь обращаются иначе.

Сквозь фату видно её улыбку.

— Они священны для нас. Благословенны самой Богиней.

Она кивает в сторону мозаики, где секунду назад стояла птица — хотя на её лице нет ни следа того, что она видела то же самое.

— Они сердце нашего общества. Хранительницы древнейших традиций.

— Не собственность, значит?

Слова выходят резче, чем я планировал.

— Собственность? — она звучит искренне возмущённо. — Нет. Никогда. Омеги — драгоценность. Их защищают. Но они свободны выбирать свой путь. Правила куда строже для альф, хотя и это недавно изменилось — по приказу королевы. Она сама омега.

Дрянь явно ещё шевелится у меня в крови, потому что в голове начинают крутиться мысли, которые я себе никогда не позволял.

Место, где Айви была бы в безопасности.

По-настоящему в безопасности.

— А если кто-то хотел бы остаться? — спрашиваю осторожно.

— Кто-то… снаружи? Вы имеете в виду вашу омегу?

Голос у неё мягкий, понимающий.

Я резко поднимаю голову — но она лишь чуть пожимает плечами.

— У нас есть глаза. Мы видим, как вы все вращаетесь вокруг неё. Как яростно её защищаете.

— Она больше не моя, — бурчу. — Я всё блестяще просрал.

— Правда?

Она зажигает очередную свечу — движения точные, красивые.

— Она держала тебя за руку. Давала утешение, когда тебе было больно. Это не похоже на то, чтобы она полностью от тебя отказалась.

Я оскаливаюсь — не пойму, усмешка это или оскал.

— Ты наблюдательнее, чем кажется. Но ошибаешься. Айви меня не хочет. Она просто проявила милосердие. У вас есть ваша богиня — а у меня моя.

— Возможно, — отвечает служительница.

Она кладёт свечу, разворачивается ко мне полностью — и вздыхает.

— Чтобы ответить на ваш вопрос… да. Если она захочет остаться, её примут. Всех вас примут. Но вам пришлось бы сделать некоторые… корректировки.

Она бросает на меня долгий, оценочный взгляд.

— Корректировки? — повторяю я, заинтересован.

— Мы делаем многое иначе. Наши обычаи, наш способ жить… нужно время, чтобы понять.

Она на секунду думает — подбирает слова:

— Но тем, кто готов попробовать, по-настоящему принять наши пути… у нас всегда найдётся место. Особенно для омеги пропавшего принца.

Мысль чертовски соблазнительна. Слишком соблазнительна. Новая жизнь. Шанс быть кем-то другим, чем тем, кем меня создали. И кем я сам себя сделал. Но я же знаю — я вру себе.

Айви меня не хочет.

И правильно делает.

Не то чтобы это имело значение. Я почти уверен, что скоро сдохну. Ангел смерти всю жизнь ходит за мной по пятам, и сейчас я чувствую его ближе, чем когда-либо.

Но для меня важно одно — знать, что Айви будет в безопасности, когда я сделаю последний вдох.

И этот странный кусочек невозможного рая на земле может это обеспечить.

— В чём подвох? — спрашиваю я.

Она мягко смеётся:

— «Подвох», как вы говорите, — это полная приверженность нашим путям. Никаких полумер. Никакой ноги в двух мирах.

Её взгляд становится серьёзным:

— Мы сохраняем нашу изоляцию не просто так. Кто выбирает остаться — должен выбрать окончательно.

— Позолоченная клетка всё равно клетка, — отмечаю я.

— А клетка ли это, если дверь всегда открыта? — она разводит руками. — Мы остаёмся, потому что то, то что мы построили здесь, стоит того, чтобы хранить. Стоит защитить. Даже от нас самих.

Я снова думаю об Айви. О том, как она выбрала остаться со стаей, даже когда я предложил ей свободу. О том, как она медленно учит нас всех тому, что быть связанным по собственной воле — это не то же самое, что быть запертым.

Чёрт.

Когда я вообще начал думать вот так?

Наверное, дрянь в крови выходит неправильно.

Служительница смотрит на меня своими всё-понимающими глазами:

— Подумайте об этом, — мягко говорит она. — Время есть.

Есть?

Я не уверен. По крайней мере, не для меня.

Прежде чем я успеваю спросить ещё, дверь храма открывается — другая служительница зовёт первую. Та склоняет голову и уплывает прочь.

Прекрасно.

Теперь я один на один со своими мыслями — а они слишком чёткие, чтобы было спокойно, — когда я подхожу к алтарю, где служительница ставила свечи.

Как и всё в этом вычурном городе — алтарь идеален: белый мрамор, золотая филигрань. Но есть в нём что-то другое: поверхность местами отполирована до блеска — будто её веками касались руки, полные веры.

Свет от десятков свечей отражается в камне — огоньки не дрожат, словно воздух тут не шевелится вовсе. Бронзовые курильницы в форме птиц и цветов висят на тонких цепях, сладковатый дым поднимается из их клювов, как замёрзшее дыхание.

И дым складывается в узоры.

Почти как письмена.

Над алтарём возвышается мраморная статуя — та самая птица, её драгоценные глаза впиваются в меня. Развёрнутые крылья обрамляют полки и свечи.

У этой статуи только два глаза, не три.

Тонкая вспышка белого у края крыла привлекает мой взгляд.

Шарф.

Белый, как остальные, но не золотой — серебряный. Серебром прошиты острые треугольные узоры.

Почти как лезвия.

Будто этот шарф сделали для меня.

Слова служительницы об «изменениях» эхом перекатываются в голове — как слова призрачной птицы. Пальцы дрожат — но я тянусь и беру шарф с алтаря. Ткань по ощущениям как лунный свет на коже. Тонкая, почти невесомая. Ничего общего с грубой армейской тряпкой, к которой я привык.

Мозаичная птица будто смотрит, когда я подношу шарф к лицу. Её глаза блестят — может, в насмешке. Может, в осуждении. Кто разберёт этих богов.

Даже воображаемых.

— Не смотри так на меня, — бурчу себе под нос, аккуратно наматывая ткань на нижнюю часть лица. — Это ты говорила, что я был «призван».

Ответа нет.

Наверное, к лучшему.

Шарф ложится на место слишком естественно. Я терпеть не могу всё, что хоть немного напоминает намордник — но шёлк холодит кожу, и я удерживаюсь от того, чтобы сорвать его