Хранить ее Душу - Опал Рейн

сейчас чувствовал это желание, потому что этот другой представлял угрозу его Рее.

Тот втянул воздух, присев на одну лапу.

— Она не пахнет страхом! — его жёлтые глаза засветились ярче. — Я хочу такого человека, которого не придётся есть!

— Она моя, — рыкнул Орфей.

Тот фыркнул, потерев отверстие в морде, где когда-то был нос.

— Мне не нужен твой. Она пахнет палками и колючками. Я хочу того, кто пахнет лучше.

Потеряв часть интереса к его Рее, он снова посмотрел на Орфея, всё ещё оставшись на расстоянии.

— Она позволяет тебе прикасаться к ней?

Зрение Орфея на миг померкло, словно окрасилось в бледно-розовый — так стремительно накрыла его неловкость. Рея стояла прямо за ним, и он боялся представить, как она воспримет этот вопрос.

Он понимал: мавка имел в виду прикосновения — держать, касаться, ведь сомневался, что тот вообще знает, что такое секс.

Но он не мог не волноваться, что Рея решит, будто он имел в виду другое.

За его спиной раздался пронзительный, срывающийся смех — такой громкий и неконтролируемый, что звенел в ушах.

Лисьеголовый мавка отпрянул, его глаза побелели.

— Что за звук она издала?

В этом была логика — он, скорее всего, никогда не слышал человеческого смеха. Только их плач и предсмертные крики.

— Чего ты хочешь, мавка?

У этого, в отличие от Орфея, не было имени. Орфей хотел закончить разговор, хотел, чтобы тот ушёл.

— Я пришёл за солью, — ответил тот, снова повернув голову в сторону Реи. — Змей-Демон всё ещё возле моего жилища, а дождь смыл круг, который ты велел начертить.

Орфей, всё ещё удерживая Рею одной рукой, поднял свободную и направил остриё когтя на него:

— Ты до сих пор не вырастил ингредиенты для защитных подвесок. Я говорил — они защитят твой дом.

На этот раз бледно-розовый отблеск вспыхнул уже в глазах другого.

— Я пытался, но они не растут.

— Хорошо. Я дам тебе ещё соли — и тогда ты уйдёшь.

— Подожди, — потребовал он, вскинув руку, когда Орфей почти развернул Рею так, чтобы она была позади, защищённая им, — я хочу узнать больше. Если есть люди, которые готовы быть нашими спутниками… те, кто не заставляет нас голодать… я тоже хочу такого.

Первым порывом было — оттолкнуть, отказать, выгнать как можно быстрее.

Но Орфей понимал, что именно тот чувствовал.

Чем больше человечного становилось в мавках, тем сильнее они разлагались изнутри от одиночества — тьма жрала их, заполняла отчаянием и тоской.

Он мог быть менее развит, но Орфей помнил самого себя на той стадии — когда впервые пытался заглушить одиночество… только чтобы столкнуться с новым видом боли — болью покинутости.

Болью быть отвергнутым. Боль съедать тех, кого хотел назвать друзьями — потому что запах их страха сводил его с ума.

Он тяжело вздохнул — с пониманием.

— Стой там. Я принесу, что тебе нужно, и всё объясню.

Если этот мавка интересуется его связью с Реей, хочет того же — того, что Орфей всё ещё не имел полностью — ему предстоит долгий и трудный путь.

Я помогу ему, насколько смогу.

Он поделится всем, что знает — тем, через что придётся пройти, чтобы хотя бы приблизиться к тому, чего хотел Орфей.

Два дня Рея была заперта в доме. Ей запрещалось сходить с крыльца. Запрещалось сидеть в саду под солнцем.

Она боялась, что постоянная близость к Орфею станет для неё мучением — но вышло иначе. Он почти все часы проводил снаружи, следя за безопасностью дома — круг нельзя было нанести, пока земля оставалась мокрой.

Он часто возвращался, чтобы посмотреть, чем она занята: видел, как она красила платье в жёлтый, используя лимоны; как готовила; как читала одну из двух книг в доме — хотя читала она в жизни мало, а книги были скучными.

Когда ветер и дождь утихли, он мог стоять на крыльце и наблюдать, как она готовит — будто его тянуло остаться, будто он хотел, чтобы она оставалась в поле его зрения — но затем он словно заставлял себя отходить, чтобы обойти двор и убедиться, что поблизости нет Демонов.

Похоже, после истории с паукообразным Демоном он распугал большинство, а остальных интересующихся перебил.

Главным развлечением для неё стали тренировки с мечом. Он отдал его ей, сказал — оставь себе — и каждый день помогал, насколько мог.

Они тренировались на крыльце — пространства там хватало, чтобы ей было удобно. Дом был построен под его рост, так что Рея могла размахивать мечом, не боясь задеть крышу.

Она становилась лучше — увереннее — с каждым разом.

Это позволяло ему быть рядом, слушать каждый шорох, но и быть вместе с ней.

И… и Рея обнаружила, что ей нравится его близость.

Может, потому что он был её главным источником развлечений.

Может… потому что он начинал ей нравиться.

Но она ловила себя на том, что думает о большом Сумеречном Страннике каждый раз, когда он был снаружи, а она — одна внутри.

Глупо.

Она должна была хотеть держаться от него подальше. Должна была наслаждаться одиночеством. Но происходило обратное. Он постепенно становился частью неё.

И время купания тоже стало тем, чего она ждала.

Да, он знал это.

Когда подходил тот вечерний час — когда солнце цеплялось за линию горизонта, когда ужин был съеден — ему больше не нужно было звать её.

Её тело делало это за них обоих.

Ожидание купания начинало увлажнять ее влагалище, и его глаза каждый раз темнели до густого пурпура, словно он мог чувствовать запах её возбуждения.

Затем её желание росло, когда она наблюдала, как он готовится — и её уже не передёргивало от самого ритуала: свечи, благовония, капли его крови. Теперь, зная, что если она захочет, если попросит — потому что она убедилась, что без явной просьбы он не станет — он коснётся её так интимно.

Он будет гладить её клитор, соски и глубоко внутри, пока она не сорвётся и не расслабится в воде, погружённая в тепло и эйфорический туман.

Он никогда не пытался коснуться её, если она не начинала первой; не заговаривал об этом и не подходил ближе даже тогда, когда знал, что она возбуждена. Он никогда не требовал, чтобы она отвечала ему тем же.

Он не был самодовольным. Не пытался пользоваться её желанием. Всё происходило только тогда, когда хотела Рея, и именно это делало её абсолютно спокойной.

Делало её чувствующей себя… в безопасности.

Другой Сумеречный