Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

— Посмотрим, насколько ты послушный без обряда.

— Проверишь?

Вопрос прозвучал спокойно, но что-то в нём задержалось между ними. Не требование. Не просьба. Возможность.

Марья отвела взгляд первой.

— Может быть.

Этого оказалось достаточно. Велеслав кивнул и ушёл к лесной дороге, не растворяясь эффектно в тумане, не оставляя древних знаков в воздухе, не делая ничего такого, что Клава непременно назвала бы «романтическим исчезновением». Просто ушёл. И именно поэтому Марья смотрела ему вслед дольше, чем собиралась.

На окраине Заречья Яга уже ждала Агафью.

Люди собрались поодаль. Никто не кричал. Никто не бросал камни. Даже Параска молчала, что само по себе можно было записать в летопись деревни как событие редкой силы.

Агафья шла без сопротивления. В руках у неё ничего не осталось: рубашку Оленки она оставила у дуба, старые нити сгорели в защитном круге, мягкая улыбка исчезла. Теперь она была просто женщиной, которая слишком долго слушала голос своей потери.

У калитки она остановилась перед Марьей.

— Я не прошу простить.

— И правильно, — ответила Марья.

Агафья кивнула, принимая это без обиды.

— Если когда-нибудь сможешь… передай Тихону, что он не виноват один.

— Он это знает. Но свою часть всё равно отработает.

Яга одобрительно хмыкнула.

Клава, видимо, не выдержав мрачности момента, достала из волос тонкую зелёную ленточку.

— Дорожная лента очищения?

Яга посмотрела на неё.

Клава медленно спрятала ленту обратно.

— Поняла. Не тот жанр.

Яга повела Агафью к лесной границе. Перед тем как уйти, та обернулась к Заречью. Уже не как сваха, которая знала, кому какая судьба положена. Не как женщина, уверенная в своём праве сдвигать чужие жизни ради своей боли. Просто как та, кому придётся долго идти рядом с виной и не пытаться украсить её словом «судьба».

Вечером Марья наконец осталась одна.

Почти одна. Тихон всё ещё убирался за печью и делал это с таким преувеличенным старанием, что пыль, кажется, боялась ложиться обратно. За окном темнело Заречье. В доме пахло травами, дымом, полынью и обычной жизнью. Не древним обрядом. Не болотом. Не мокрым караваем. Просто домом.

Марья села за стол и положила руки перед собой.

Ничего не светилось.

Ничего не тянуло.

Никто не звал её невестой, избранной, ключом или чужим решением.

Облегчение было. Настоящее, глубокое. Но рядом с ним сидела странная тоска, и Марья злилась на неё так же честно, как раньше злилась на нить.

Тихон осторожно выглянул из-за печи.

— Рука болит?

— Рука нет. Голова от всех вас — да.

— Чаю?

Марья посмотрела на него с подозрением.

— Без приворотов?

— Без.

— Без ниток?

— Без.

— Без советов о личной жизни?

Тихон приложил руку к груди.

— Просто чай. Честный. Травы твои. Вода обычная. Намерения испуганные, но чистые.

— Тогда наливай.

Он засуетился у печи. Марья откинулась на спинку лавки и впервые за долгое время позволила себе просто сидеть. Свобода, поняла она, не значит, что рядом никого не должно быть. Свобода значит, что дверь открываешь сама. И закрываешь тоже сама. И если кто-то стоит за калиткой, он ждёт не потому, что нить тянет, а потому что ты ещё не сказала «можно».

На подоконник села сорока.

Осторожно. Почти вежливо.

— А завтра свадьбы тоже не будет?

Марья медленно повернула голову.

Сорока поспешно распушилась.

— Я просто уточняю расписание!

Марья взяла со стола сухую травинку и бросила в птицу. Та взлетела, возмущённо каркнула и понеслась над деревней:

— Не будет! Завтра свадьбы не будет! Но, может, когда-нибудь!

Марья закрыла лицо ладонью.

Из-за печи раздался испуганный шёпот:

— Я её не подсылал.

— Верю, — сказала Марья. — У неё собственная дурь.

Позднее, когда чай был выпит, сажа почти убрана, а Тихон наконец-то достал веник из трубы и торжественно поклялся больше не использовать хозяйственный инвентарь в панике, Марья вышла на крыльцо.

Ночь стояла тихая. Лес за деревней темнел густо, но уже не враждебно. На границе Заречья светилась тонкая зелёная линия — новая печать Велеслава. Она защищала, но не давила. Не тянула. Не требовала. Просто была там, где должна быть граница.

На перилах крыльца лежала рябиновая веточка.

Марья взяла её и долго смотрела на красные ягоды. Знак защиты. Знак границы. Возможно, знак того, что кто-то приходил и не вошёл, потому что обещал ждать приглашения.

Она улыбнулась почти незаметно.

Из темноты за бочкой раздался восторженный шёпот:

— Это уже можно считать ухаживанием?

Марья вздрогнула.

— Клава!

Кикимора высунулась из-за бочки, держа тетрадку наготове.

— Я просто изучаю новые форматы отношений без свадьбы. Для будущих записей. Очень полезно для болотной культуры.

— Запиши, — сказала Марья, — если мужчина оставляет веточку и прячется в лесу, это не ухаживание, а плохая коммуникация.

Из темноты у калитки спокойно прозвучал голос:

— Я не прячусь.

Марья медленно повернулась.

Велеслав стоял за калиткой. Как обещал — не входя без приглашения.

Клава издала тонкий звук, который мог быть писком восторга или началом новой записи.

Марья сжала рябиновую ветку в пальцах и поняла, что завтра ей всё равно придётся решить, что делать с Лешим Северного бора, который больше не связан с ней ничем, кроме собственного желания приходить к её дому.

И это почему-то пугало Марью сильнее любой брачной нити.

Глава 13. Не свадьба

Утро пришло без нити.

Марья поняла это раньше, чем окончательно проснулась. Не было привычного тёплого или тревожного натяжения на запястье, не было зелёного света под кожей, не было ощущения, что где-то в лесу стоит Велеслав и расстояние до него можно почувствовать рукой. Пустота оказалась такой чистой, что сначала даже испугала.

Она открыла глаза, медленно подняла руку и посмотрела на запястье. Кожа была обычной: немного покрасневшей там, где несколько дней держалась брачная вязь, но свободной. Ничего не светилось, не тянуло, не звало её к старому дубу, к Яге, к очередному говорящему караваю или к Лешему, которого судьба пыталась подать ей как неизбежность.

В избе пахло печным теплом, мятой, полынью и обычным утром. Обычным настолько, что Марья несколько мгновений просто лежала, прислушиваясь к тишине. За стеной кто-то осторожно переставил кружку. Потом тихо скрипнула половица. Потом раздалось сдавленное сопение — такое напряжённое, будто его владелец пытался быть незаметнее пыли.

Марья повернула голову.

У двери стояли её сапоги.

Ровно. Носами к выходу. Без красных ниток, без обережных узелков «на скорое