Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
На ней словно за ночь высохла вся прежняя мягкость. Платок сбился, лицо осунулось, руки лежали на коленях, а на руках — детская рубашка Оленки. Та самая, выцветшая, маленькая, хранившая запах не ребёнка, конечно, а памяти, которую слишком долго держали у сердца и не давали ей стать прошлым.
Агафья не плакала. Слёзы, видно, закончились ещё там, у открытой трещины, когда голос, похожий на Оленкин, попросил отпустить. Теперь она просто сидела и смотрела на корни, будто наконец увидела не дверь к дочери, а то место, куда почти впустила чужую древнюю жадность.
Марья подошла к ней не сразу.
Все ждали. Даже Клава перестала шуршать тетрадкой. Тихон втянул голову в плечи, Параска сжала губы, а Велеслав сделал едва заметное движение, словно хотел быть рядом, но остановился. Дальше Марья должна была идти сама.
Агафья подняла взгляд первой.
— Я украла у тебя волю.
Голос у неё был глухой. Без привычной ласковой округлости, без пословиц, без мягкой улыбки, которой она раньше прикрывала каждую чужую границу.
— Да, — сказала Марья.
Агафья опустила глаза на рубашку.
— Я назвала это судьбой.
— Да.
— Я не прошу прощения. Не имею права.
Марья долго молчала.
Ей хотелось злиться. Очень хотелось. Проще было бы накричать, вырвать рубашку, бросить Агафье в лицо все слова, которые копились с того самого колодца, где мягкая рука поправила травинку в её корзине. Проще было бы сделать из Агафьи злодейку без боли, без лица, без пустой детской кружки в доме.
Но перед ней сидела женщина, которая потеряла ребёнка, а потом позволила чужой силе носить его голос. Это не отменяло вины. Не смягчало украденного согласия. Не возвращало Марье спокойного утра, венка, права пройти в лес просто за травами, а не в чужой обряд.
Но делало правду сложнее.
— Прощение не выдают сразу, — сказала Марья наконец. — Это не отвар от кашля. Выпил ложку — и полегчало. Ты сделала больно не только мне. Ты открыла дверь тому, что могло забрать деревню, лес, заводь и всех, кто попался бы под корни.
Агафья кивнула.
— Знаю.
— Нет, — Марья покачала головой. — Теперь знаешь. А тогда ты не знала. Тогда ты решила, что твоя боль важнее чужой воли.
Агафья закрыла глаза, будто каждое слово ложилось туда, где уже ничего нельзя было защитить.
Велеслав подошёл ближе.
— Её нужно отдать лесному суду.
Агафья даже не вздрогнула. Похоже, ей было всё равно, кто будет судить — лес, деревня или собственная память, которая уже начала и явно не собиралась останавливаться.
Марья повернулась к Велеславу.
— Нет.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Она открыла путь Корневищу.
— И начала среди людей. Через сваху, через домового, через деревенские слухи, через каравай. Значит, перед людьми тоже ответит.
Яга хмыкнула.
— И перед лесом. Одно другому не мешает.
— Значит, так, — сказала Марья. — Агафья остаётся жива. Но свахой больше не будет. Никогда. Ни одной нитки, ни одного венка, ни одного «судьба лучше знает». Год у Яги на границе. Пусть чистит старые знаки, восстанавливает рябиновые обереги и помогает тем, кого лесные шёпоты попытаются обмануть.
Яга прищурилась.
— Год?
— Мало?
— Для начала сойдёт.
Клава подняла руку.
— А можно ей выдать дорожную ленту очищения? У меня есть болотная, очень символичная.
— Нельзя, — одновременно сказали Марья, Яга и Велеслав.
Клава обиженно убрала руку.
Агафья медленно поднялась. Детская рубашка всё ещё была у неё в руках. Она подошла к корням дуба, опустилась на колени и положила ткань у самого ствола. Не как приманку. Не как плату. Как прощание.
— Спи, — прошептала она.
Лес ответил тихим шелестом.
Впервые за все дни в этом шелесте не было ни зова, ни насмешки, ни чужой воли. Только печаль, старая, глубокая и уже не требующая крови за то, что однажды случилась.
Обратная дорога к Заречью началась молча, но долго молчать деревня, конечно, не умела.
Первой не выдержала Параска.
— Я сразу сказала, что каравай подозрительный.
Ульяна, шедшая рядом, удивлённо на неё посмотрела.
— Ты сказала, что каравай красивый и его надо поставить в центр стола.
— До того, как он проявил характер, — строго ответила Параска. — Нормальный хлеб характер не проявляет. Он лежит.
— Иногда черствеет, — вставил один из мужиков.
— Черствеет молча, — отрезала Параска. — Это главное.
Клава, плетущаяся сбоку с мокрой гирляндой через плечо, тяжело вздохнула.
— У каравая был слабый художественный замысел. Корни — хорошо, но без лент всё выглядело недоделанно.
Фрол немедленно возмутился:
— После сегодняшнего я официально запрещаю любые свадебные обряды у воды на сто лет.
— Ты не можешь запрещать свадьбы у всей воды, — сказала Меланья.
— У своей могу.
— А если кто-то захочет романтично у заводи?
Фрол побледнел под тиной.
— После твоего пения никто не захочет романтично у заводи.
Меланья раскрыла рот.
Вся толпа одновременно повернулась к ней.
— Нет, — сказал Демьян.
— Даже не пробуй, — добавила Параска.
— Вырази обиду взглядом, — посоветовала Марья.
Меланья обиженно вздёрнула подбородок и выразила взглядом столько трагедии, что ближайшая лягушка икнула и спряталась под лист.
Марья шла впереди и слушала всё это с неожиданным спокойствием. Ещё вчера подобная суета довела бы её до желания раздать всем по травяному отвару — успокаивающему, горькому и в больших дозах внушающему уважение к тишине. Сейчас же этот нелепый шум казался признаком жизни. Люди спорили, нечисть ворчала, Клава пыталась спасти эстетику катастрофы, Параска переписывала собственную память в более выгодную сторону.
Мир возвращался.
Криво, шумно, с тиной в волосах и недопечённой мудростью, но возвращался.
Велеслав шёл рядом. Не по необходимости. Нити больше не было, и расстояние между ними стало совершенно добровольным. Марья заметила это не сразу, а когда заметила, зачем-то сказала:
— Можешь идти ближе. Я уже не заразная невеста.
Он повернул к ней голову.
— Я не считал тебя заразной.
— А зря. От меня люди начинают думать.
— Это опаснее многих болезней.
Марья посмотрела на него с подозрением.
— Ты опять шутишь?
— Наблюдаю.
— Всё ещё неудобно отличать.
На ветке впереди вспорхнула сорока. Та самая или её такая же болтливая родственница — Марья уже не различала. Птица раскрыла клюв, явно собираясь объявить нечто громкое и разрушительное.
Вся толпа подняла головы.
Даже
