Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен

Клава.

Сорока передумала на середине вдоха.

— Победа? — осторожно каркнула она.

Марья прищурилась.

— Вот это слово можешь повторить.

Сорока распушилась, обрадованная официальным разрешением, и сорвалась с ветки в сторону деревни.

— Победа! Победа! Свадьбы нет, но все живы!

Марья закрыла глаза.

— Почти правильная птица. Уже прогресс.

Когда они вернулись в Заречье, деревня встретила их не прежним шумом, а тревожной тишиной.

Люди выходили из домов осторожно, будто боялись, что после живого каравая из печи может вылезти ещё что-нибудь с праздничными намерениями. Дети выглядывали из-за взрослых плеч, козы держались подозрительно тихо, а у Марьиной калитки стоял тот самый стол, на котором под рябиновой веткой лежали почерневшие остатки каравая.

Каравай больше не шевелился. Он скукожился, потемнел, потерял всякую торжественность и теперь выглядел не угощением, а доказательством того, что слухи, если их достаточно долго кормить, однажды могут прорасти корнями.

Марья подошла к столу, не касаясь хлеба.

— Это сжечь. Не в печи. За деревней, в защитном круге из соли и полыни.

Параска, к удивлению всех, не стала спорить.

— Сколько соли нести?

Марья посмотрела на неё.

— Много.

— Поняла. Ульяна, тащи большой мешок. Тот, который берегли на засолку огурцов. Огурцы подождут, они не пытались открыть древнюю пакость.

Один из мужиков неловко перемялся.

— Значит… свадьбы теперь точно не будет?

Тишина стала такой плотной, что даже сорока на крыше зажала клюв.

Марья медленно повернулась.

— Кто спросил?

Мужик посмотрел по сторонам, потом указал на козу.

Коза возмущённо мекнула.

Клава шёпотом сказала:

— Даже козы хотят ясности.

— Ясность такая, — произнесла Марья. — Никакой свадьбы не будет до тех пор, пока я сама не решу иначе. Если решу. Когда решу. И если такое чудо случится, деревня узнает последней, чтобы не успела испечь хлеб.

Параска неожиданно кивнула.

— Правильно. Нельзя девку замуж слухами толкать.

Все посмотрели на неё.

Параска насупилась.

— Что? Я учусь.

Марья хотела сказать что-нибудь колкое, но передумала. Некоторые исторические события лучше не пугать резкими движениями.

К своей избе она вернулась уже ближе к вечеру.

После поляны старого дуба, Чёрной заводи, Ягиной избушки и дома испытания собственная изба показалась почти невозможной роскошью. Низкая крыша, знакомый порог, запах сушёных трав, тёплая печь, лавка у стены, стол с царапиной на углу. Здесь всё было её. Даже беспорядок был её — хотя часть беспорядка явно принадлежала Тихону и его панике.

Сажа у печи. Перевёрнутая миска. Веник, подозрительно торчащий из-за сундука. Два узелка за лавкой, которые пытались выглядеть невинно и совершенно не справлялись.

Марья остановилась посреди избы.

Тихон замер у порога, втянув голову в плечи.

— Я уберу, — сказал он тихо.

— Уберёшь, — согласилась Марья. — И не только это.

Он кивнул. Не спорил. Не оправдывался. Не начинал с любимого «я же хотел как лучше». Это уже было настолько необычно, что Марья чуть не проверила, не подменили ли домового по дороге.

Тихон подошёл к печи, положил ладонь на тёплый бок и сказал не ей — дому:

— Я нарушил порог. Дал чужому человеку то, что принадлежало хозяйке. Решил, что знаю её счастье лучше неё. Домовой так не должен. Домовой должен беречь, а не открывать дверь чужим обрядам.

Печь тихо треснула.

Сурово, но без злобы.

Марья молчала.

Тихон повернулся к ней.

— Я больше не буду решать за тебя.

— Хорошее начало.

— Даже если увижу хорошего жениха?

Марья посмотрела на него.

Очень медленно.

Тихон сразу поднял обе руки.

— Мысленно увижу и промолчу. Как умный.

— Начинаешь выздоравливать.

Он торопливо полез за печь и достал маленький свёрток. Развернул. Внутри лежал оберег — грубый, неровный, сплетённый из рябины, красной нитки и сухого зверобоя. Узлы были кривые, зато честные. В нём не было ни брачного знака, ни намёка на суженого, ни попытки подтолкнуть судьбу в спину.

— Это на свободный путь, — сказал Тихон. — Не на замужество. Не на жениха. Просто чтобы дорога тебя домой отпускала и обратно пускала, если сама захочешь.

Марья взяла оберег.

Он колол ладонь сухими веточками, пах дымом и Тихоновой виной. Прощение всё ещё не пришло. Но что-то между ними сдвинулось. Не вернулось прежним — прежним уже не будет, — а начало строиться заново.

Она положила оберег на полку у двери.

— Уберёшь сажу до ночи.

Тихон просиял так, будто это был не приказ, а помилование.

— Уберу. И веник достану.

— Откуда?

Он покосился на трубу.

Марья закрыла глаза.

— Тихон.

— Я сейчас. Быстро. Очень раскаянно.

Она оставила его раскаиваться с веником и вышла во двор.

Велеслав стоял у калитки.

Не на крыльце. Не у двери. Не в тени под окном, где мог бы появиться бесшумно и заставить её подпрыгнуть от неожиданности. У калитки. Снаружи. Так, словно деревянная планка между двором и улицей была не препятствием, а границей, которую теперь следовало уважать.

Марья остановилась на верхней ступеньке.

— Заблудился? Лес в другой стороне.

— Я знаю.

— Тогда почему стоишь у моей калитки?

— Хотел убедиться, что граница у дома цела.

Она прищурилась.

— Граница у дома или повод?

Пауза вышла короткой, но честной.

— И то и другое, — сказал Велеслав.

Марья усмехнулась. Не резко. Скорее устало и немного удивлённо. Ещё недавно он спрятался бы за долгом, за законом, за необходимостью. Теперь сказал прямо. Почти прямо. Для Лешего это, наверное, равнялось пляске на ярмарке с бубном.

— Нити больше нет, — сказала она.

— Нет.

— Обряд не держит.

— Нет.

— Значит, если ты стоишь у моей калитки, это уже не из-за древней связи, а потому что сам пришёл.

— Да.

От этого «да» стало слишком тихо.

В доме за печью что-то грохнуло, и Тихон испуганно крикнул:

— Я жив! И веник почти тоже!

Марья не обернулась.

— Завтра уйдёшь в бор?

— Нужно проверить старые печати. Корневище закрыто, но границы ослабли.

— А мне надо приводить в чувство деревню, которая теперь боится хлеба.

— Разумный страх.

— Не поощряй. Они и так скоро начнут спрашивать у каждой булки родословную.

Велеслав почти улыбнулся. Почти. Но теперь Марья уже научилась замечать это движение раньше, чем он успевал спрятать.

— Я не буду приходить без приглашения, — сказал он.

Марья провела пальцами по перилам крыльца.

— А если приглашу?

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Тогда