Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
На старом дубе, среди тёмной коры, появилась тонкая зелёная ветка.
Совсем молодая.
Живая.
Яга медленно выдохнула.
— Граница закрыта.
Светлая линия между ладонями Марьи и Велеслава погасла сама. Не оборвалась, не лопнула, не оставила следа. Просто исчезла, потому что её больше не нужно было держать.
Марья посмотрела на свою руку.
Кожа была свободной.
Совсем.
— Вот видишь, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно. — Можно было сразу делать без брачных последствий.
Яга хмыкнула.
— Можно было, если бы кое-кто не полез через сваху, венок и каравай.
Клава осторожно подняла голову.
— То есть свадьбы точно не будет?
Марья посмотрела на неё.
Кикимора сама быстро прикрылась гирляндой.
— Поняла. Не сейчас. Не здесь. Не вслух.
— И не письменно, — добавила Марья.
Клава спрятала тетрадку глубже в волосы.
Велеслав стоял рядом. Уже не перед ней и не между ней и бедой. Рядом. Марья чувствовала тепло его руки, хотя они давно отпустили друг друга.
— Ты могла уйти, — сказал он.
Не торжественно. Не как благодарность с поклоном. Просто как факт, который имел для него значение.
Марья посмотрела на старый дуб, на Агафью, сломленную, но живую, на Тихона, который больше не пытался устроить её судьбу, на Параску, впервые в жизни не знавшую, что сказать, и оттого ставшую почти приятной.
— Могла, — ответила она. — Поэтому мой выбор считается.
Велеслав кивнул.
— Считается.
Марья покосилась на него.
— Не привыкай соглашаться со мной так быстро. Подозрительно.
— Постараюсь спорить умеренно.
— Умеренно — это как?
— С предупреждением.
Она неожиданно улыбнулась. Устало, коротко, но по-настоящему.
Рассвет медленно поднимался над лесом. Свет ложился на старый дуб, на соль по краю круга, на мокрые гирлянды Клавы, на рябиновую веточку у ног Агафьи. Всё вокруг было грязным, измученным, непраздничным и живым.
Самое страшное больше не тянуло Марью за руку.
Но самое трудное — решить, что делать со свободой дальше — только начиналось.
Глава 12. После обряда
Старый дуб молчал.
После всего, что произошло, это молчание казалось почти невозможным. Ещё недавно земля под ним ходила волнами, корни поднимались из глубины, словно хотели схватить небо, а чёрное дупло раскрывалось, как пасть, в которую мог провалиться весь Северный бор вместе с Заречьем, заводью, мельницей, болотом и всеми, кто в это утро совершенно не планировал спасать мир от древнего корневого безобразия.
Теперь дуб стоял неподвижно. Огромный, потемневший, со стволом, иссечённым трещинами, он больше не казался только страшным. Усталость проступала даже в его коре. Корни опустились обратно в землю, дупло затянулось тёмной складкой, а на одной из высоких ветвей, там, где ещё недавно чернела сухая древесина, проклюнулась тонкая зелёная поросль.
Марья смотрела на неё и не сразу понимала, что чувствует.
Радость? Да, наверное. Страх отступил, хотя ещё держался где-то под рёбрами холодным комом. Злость тоже не ушла до конца, потому что за один день, как выяснилось, можно отменить навязанную свадьбу, закрыть старое зло под корнями и всё равно хотеть кого-нибудь стукнуть — желательно того, кто первым произнесёт слово «судьба».
Но сильнее всего была пустота на запястье.
Марья подняла руку и провела большим пальцем по коже. Брачной нити не было. Союзная светлая связь, которую они с Велеславом держали сами, тоже погасла, едва земля перестала дрожать. Не осталось ни пут, ни тепла, ни привычного натяжения, которое последние дни раздражало, бесило, мешало и при этом постоянно напоминало, где рядом находится Велеслав.
Теперь рука принадлежала только ей.
Так и должно было быть.
Марья знала это твёрдо. И всё равно почему-то поймала себя на том, что прислушивается к отсутствию.
Велеслав стоял рядом. Не слишком близко, не слишком далеко. Он заметил её движение, но ничего не сказал. Не спросил, больно ли. Не начал объяснять, что всё закончилось. Не полез в ту тишину, которую она сама ещё не успела понять.
Это было непривычно правильно.
С другой стороны поляны Клава сидела на пне, вся в тине, с растрёпанными зелёными волосами и мокрой берестяной тетрадкой, которую прижимала к груди так, будто это был последний свидетель великого торжества, сорвавшегося по вине обстоятельств, здравого смысла и Марьиного характера.
— Такая была битва, — печально прошептала кикимора. — А фату так и не надели.
Марья медленно повернула голову.
— Клава.
— Я не сказала «свадебную», — быстро уточнила та. — Просто фату. В широком, декоративном смысле.
— Если ты сейчас ещё раз произнесёшь это слово, я завяжу ею Корневище обратно. Для надёжности.
Клава подумала, вздохнула и прижала тетрадку крепче.
— Тогда я буду говорить «дымка». Декоративная дымка. Очень безопасное слово.
— Пока ты его не используешь, да.
Яга, стоявшая у самого дуба, хмыкнула. На ней не было ни торжества, ни удивления, ни облегчения в человеческом смысле. Только усталая внимательность той, кто слишком много раз видела, как беду закрывали не навсегда, а до следующего глупца с болью в сердце и чужими вещами в руках.
— Корневище снова спит, — сказала она. — Не мертво. Не уничтожено. Но глубоко заперто. И теперь держит его не старый страх, а новый договор.
Параска перекрестилась так широко, что едва не задела локтем Тихона. Тот стоял за Марьей, маленький, перепачканный сажей и землёй, и выглядел так, словно за последние сутки наконец понял: если домовой решил устроить хозяйке счастье без хозяйки, то получит не счастье, а Лешего, кикимору, каравай, Корневище и пожизненную обязанность думать перед тем, как прятать сапоги.
Фрол у влажного края поляны ворчливо приглаживал тину в бороде. Меланья, которой наконец разрешили петь в трещину под дубом, теперь стояла с таким возвышенным видом, будто спасла мир исключительно силой искусства. Деревенские мужики переминались с ноги на ногу, не зная, можно ли уже радоваться или ещё надо держать вилы торжественно.
Велеслав посмотрел на Марью.
— Без тебя бы не вышло.
Он сказал это просто. Без величавого поклона, без древних лесных слов, без мрачного пафоса, от которого у Марьи обычно чесалась ладонь.
От этого стало сложнее ответить грубо.
Она всё равно справилась.
— Запомни, — сказала Марья. — Мне иногда можно быть полезной без брачной нити.
Велеслав чуть склонил голову.
— Я запомнил.
И почему-то именно это короткое признание оказалось приятнее, чем должно было.
