Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
«Вы точно хотите торжество?»
Ниже:
«Вы точно-точно хотите?»
И совсем внизу:
«Если не хотите, кого бить?»
Марья ткнула пальцем в третий вопрос.
— Убрать.
— Но это для безопасности.
— Для безопасности сначала спрашивают, потом не лезут.
Клава задумалась, наморщила нос и записала на краю: «Не лезть — предварительный этап».
Фрол буркнул:
— Я ей у заводи любые собрания запретил на сто лет.
— Сто лет — это почти завтра, если смотреть болотно, — сообщила Клава.
— Вот поэтому и запретил.
Меланья подняла руку, собираясь предложить песнь в честь новых правил, но Фрол, Марья и даже Клава одновременно повернулись к ней.
— Взглядом, — сказал Фрол.
— Молчаливой улыбкой, — уточнила Марья.
Меланья обиженно улыбнулась так драматично, что две лягушки на берегу прослезились и тут же сделали вид, что им попала ряска в глаза.
Клава вдруг протянула Марье тонкую ленту. Не белую, не свадебную, а зелёную, с маленькими узелками и смешной кривой вышивкой по краю.
— Это тебе. На память о несостоявшемся безобразии.
— Без смысла? — уточнила Марья.
— Совсем без смысла. Декоративная травма.
Марья взяла ленту и спрятала в карман.
— Если она начнёт светиться, я верну.
— Не начнёт, — гордо сказала Клава. — Я теперь работаю только с добровольным мерцанием.
К полудню Марья сходила к лесной границе. Яга ждала у своей тропы, как будто знала, когда она придёт. Впрочем, Яга всегда выглядела так, будто знала всё заранее, просто позволяла людям по ошибке считать себя самостоятельными.
Агафья работала рядом с пограничными камнями. На ней был простой тёмный платок, руки испачканы землёй и рябиновой корой. Она очищала старые знаки от чёрной корневой гнили, перевязывала обереги, подсыпала соль в трещины между камнями. Прежней мягкой свахи, уютной и ласковой, почти не осталось. Перед Марьей была женщина, которая потеряла свою иллюзию и осталась наедине с тем, что натворила.
Агафья подняла глаза.
Не улыбнулась.
И это было правильно.
— Я думала, если боль большая, ей можно всё, — сказала она.
Марья остановилась в нескольких шагах.
— Нельзя. Просто люди часто не останавливают боль вовремя.
Агафья кивнула. Ни оправданий, ни просьб, ни «я же мать». Слова, которые ещё вчера могли бы звучать как щит, теперь лежали между ними ненужными обломками.
— Я буду работать столько, сколько скажет Яга, — сказала она. — Не чтобы меня простили. Чтобы закрывать то, что я открыла.
Марья молча достала из корзины пучок зверобоя и положила на камень рядом с ней.
Агафья посмотрела на траву. Поняла жест. Глаза у неё наполнились слезами, но она не потянулась к Марье, не попыталась коснуться, не стала благодарить так, будто один пучок трав мог отменить чужую украденную волю.
Яга одобрительно хмыкнула.
— Стала мудрее, девка.
Марья сразу повернулась к ней.
— Не начинай. Я просто устала ругаться со всеми подряд.
— Обычно с этого мудрость и начинается.
— Тогда я передумаю и снова начну.
— Для равновесия можешь иногда.
Марья фыркнула, но спорить не стала. На обратном пути лес был спокойным. Не ласковым, не радостным, не виноватым. Просто лесом. И это было куда лучше, чем когда он пытался быть свахой.
К вечеру она вернулась домой и увидела Велеслава у калитки.
Он стоял снаружи. Не на крыльце, не у двери, не в её дворе, где мог бы появиться как хозяин бора или герой недавней битвы. У калитки. Ждал.
В руках у него была рябиновая ветка и небольшой свёрток из тёмной ткани.
Марья остановилась у плетня.
— Заблудился? Лес в другой стороне.
— Я знаю.
— Тогда почему стоишь у моей калитки?
— Хотел убедиться, что граница у дома цела.
Марья посмотрела на рябиновую ветку.
— Граница у дома или повод?
Пауза была короткой, но честной.
— И то и другое, — сказал Велеслав.
Марья усмехнулась. Раньше он спрятался бы за долгом целиком, как за высоким забором. Теперь хотя бы оставлял в заборе калитку.
— Что в свёртке?
— Травы. Те, которые растут глубже в бору. Тебе трудно до них добраться без проводника.
— Это откуп за испорченную неделю?
— Нет. Повод.
— Уже лучше. Честнее.
Он протянул свёрток. Марья взяла, но калитку не открыла сразу.
— Границы проверил?
— Да. Новый договор держится. Лес больше не принимает чужое согласие за настоящее. Старые круги закрыты. Мелкая нечисть получила запрет на свадебные объявления без подтверждения обеих сторон.
— Сороки тоже?
— Особенно сороки.
— Слабое место вашего законодательства наконец-то учли.
Велеслав почти улыбнулся.
Они стояли по разные стороны калитки, и теперь между ними не было нити. Не было обряда, испытания, угрозы, Ягиной подсказки или старого дуба, который требовал правильных слов. Только вечер, деревня за спиной Марьи, лес за спиной Велеслава и калитка, которую она могла открыть или оставить закрытой.
От этого разговор стал труднее.
— Я пришёл не как хозяин бора, — сказал он.
Марья подняла глаза.
— А как кто?
Он ответил не сразу. И это тоже было правильно: слишком быстрые ответы часто оказываются заготовленными.
— Как тот, кто хотел бы прийти ещё. Если позволишь.
Марья смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается привычная защита. Хотелось пошутить о предварительной записи, о лесных мужчинах у калитки, о том, что после всего пережитого она принимает посетителей только по берестяным заявлениям. Но за шуткой стояло другое: если она сейчас откроет, это будет её выбор. Не обряд. Не нить. Не деревенский шум. Не чужая воля.
Её.
Марья открыла калитку.
— Один раз позволю. Для проверки поведения.
Велеслав вошёл.
— Я постараюсь.
— Вот это и настораживает. Обычно после таких слов всё портится.
Из окна тут же высунулась лохматая голова Тихона.
— Чай поставить?
Марья повернулась.
— Просто чай?
— Просто! — Домовой даже подпрыгнул. — Просто чай. Без всего. Могу при всех показать травы.
— Покажешь.
В избе Тихон действительно вёл себя так честно, что это становилось смешно. Он демонстративно показал пустой чайник, потом травы, потом кружки, потом даже заглянул себе в рукав и с облегчением убедился, что там ничего нет.
— Если будешь так честно себя вести, я начну подозревать новый заговор, — сказала Марья.
— Я просто чай. Просто чай! — почти взмолился Тихон.
Велеслав сел не во главе стола, а туда, куда Марья молча указала.
