Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото - Мира Аллен
Марья посмотрела.
— Надпись оставить. Ленточки убрать.
— Но без ленточек выбор выглядит суховато.
— Свобода переживёт.
Клава вздохнула, но ленточки сняла. Одну всё-таки попыталась спрятать за табличкой, однако Марья посмотрела на неё, и кикимора послушно убрала.
— Учусь, — сказала Клава.
— Медленно, но заметно.
К полудню пришёл Велеслав.
С травами.
Без обряда. Без нити. Без сватов. Без сорок на плечах, что уже можно было считать большим успехом лесной власти. Он остановился у калитки, как обещал.
Марья вышла сама и открыла.
— Вовремя.
— Ты сказала завтра.
— Я не уточняла час.
— Я выбрал тот, в который меньше свидетелей.
С ближайшего куста тут же слетела сорока, сделав вид, что она лист.
Марья посмотрела ей вслед.
— Неудачно выбрал.
Они пошли к опушке. Не потому, что нить тянула. Не потому, что обряд указывал путь. Марья сама решила показать, где лучше посадить новые рябиновые обереги, чтобы старая граница держалась не на страхе, а на договоре.
Лес встретил её спокойно. На той самой опушке, где всё началось, больше не было брачного грибного круга. Грибы исчезли, тёмная трава выровнялась, а посреди поляны пробился маленький куст рябины. Листья у него были ещё нежные, светлые, но держались крепко.
Марья остановилась.
— Вот теперь порядок.
Велеслав посмотрел на рябину.
— Почти.
Она повернулась к нему.
— Не начинай. Если скажешь, что порядок будет только после свадьбы, я пересажу тебя рядом с рябиной.
— Я хотел сказать, что порядок будет, если ты иногда позволишь мне помогать.
Марья сложила руки на груди.
— Иногда. По предварительной записи.
— Приму.
— И без внезапных обрядов.
— Без них.
— Без сорок.
Он посмотрел на дерево.
На верхней ветке сидела та самая сорока и отчаянно делала вид, что её здесь нет.
— Я работаю над этим.
Сорока не выдержала.
— Свадьбы нет! — крикнула она.
Марья медленно подняла с земли шишку.
Сорока поспешно добавила:
— Но надежда жива!
Шишка полетела. Птица взмыла вверх, возмущённо треща на весь лес, но на этот раз её крик звучал не как беда, а как часть обычной жизни — шумной, наглой, нелепой и почему-то родной.
Велеслав смотрел на Марью.
— Даже не думай привыкать, — сказала она.
— Уже поздно.
Она хотела ответить колко. Правда хотела. Но слова задержались где-то между сердцем и языком, потому что в его голосе не было ни права, ни требования, ни попытки назвать её своей. Только тихое признание того, что он уже выбрал приходить туда, где его могут не пустить.
Марья посмотрела на рябину, на опушку, на лес, который больше не тянул её за руку. Потом на Велеслава.
— Тогда привыкай осторожно.
— Как скажешь.
— И не слишком послушно. А то будет скучно.
На этот раз он улыбнулся по-настоящему. Совсем немного, но достаточно, чтобы Марья поняла: Северный бор всё-таки способен на чудеса без участия грибных кругов.
Она пошла дальше по опушке, выбирая место для новых оберегов. Велеслав шагнул рядом. Не впереди и не позади. Рядом.
И впервые за долгое время Марья не почувствовала в этом ни поводка, ни клетки — только открытую дверь, которую она могла закрыть или оставить распахнутой сама.
Эпилог. Там, где открыта дверь
Полгода спустя весна пришла в Заречье шумно и бесцеремонно, как всякая приличная весна, не спрашивающая разрешения у старых сугробов. По улицам бежали ручьи, возле плетней темнела влажная земля, на крышах таял последний снег, а куры с таким важным видом расхаживали по дворам, будто именно они вернули солнце после зимы.
В избе Марьи было тепло. Печь дышала ровным жаром, на лавке лежали прошлогодние пучки мяты, полыни и зверобоя, у окна стояла кружка с недопитым настоем, а рядом с ней — вторая, большая, тёмная, с едва заметной трещиной у ручки. Полгода назад такая кружка в её доме показалась бы Марье нарушением порядка. Теперь она просто стояла на своём месте.
На спинке лавки лежал тёмно-зелёный кафтан Велеслава.
Не забытый случайно, не брошенный наспех, не оставленный после беды, из-за которой некогда было думать о вещах. Он лежал спокойно и привычно, как лежат в доме вещи человека, который приходит не гостем, но и не хозяином, а тем, кому уже открыли дверь. Рядом, аккуратно свёрнутый, лежал его пояс. На столе — редкие лесные травы, принесённые с северной стороны бора, где Марья сама пока не рисковала собирать без Велеслава: не потому, что боялась, а потому что тамошняя нечисть всё ещё считала её «той самой невестой», и при каждом появлении начинала слишком старательно вести себя прилично.
Марья проснулась позднее обычного. Велеслава рядом уже не было: он всегда вставал раньше, уходил проверить границу, а потом возвращался так тихо, что даже Тихон перестал вздрагивать за печью. Почти перестал.
Домовой возился у печи нарочито осторожно. Он подвинул Марьины сапоги ближе к теплу, протёр с них вчерашнюю грязь, поставил рядом маленький дорожный оберег и теперь косился на кафтан Велеслава с таким видом, будто изо всех сил его не замечал.
Марья села на постели, откинула косу за плечо и прищурилась.
— Тихон, ты сейчас так старательно не смотришь на кафтан, что он скоро сам обидится.
Домовой вздохнул. За эти полгода он стал выглядеть ещё более лохматым и гораздо более воспитанным, что шло ему не всегда. Воспитанность давалась Тихону тяжело, как человеку — молчание у колодца.
— Я молчу, — сообщил он с достоинством. — Я всё понимаю. Я современный домовой. Уважаю границы. Даже если границы уже полгода ночуют в доме, оставляют пояс на моей лавке и пьют из моей любимой кружки.
— Кружку ты сам ему дал.
— Потому что он пил из маленькой так, будто наказывал себя за существование.
Марья усмехнулась и поднялась. Пол под ногами был тёплый, пахло дымом, травами и влажным лесным воздухом, который проникал в избу всякий раз, когда Велеслав возвращался с границы. Она взяла кафтан, чтобы переложить его на сундук, и заметила на рукаве тонкий стежок красной нитью.
Разрыв был маленький. Марья помнила, как вчера вечером ветка зацепила ткань, а Велеслав сказал, что ничего страшного. Значит, ночью он всё же зашил. Не своей тёмной лесной нитью, не древним узлом, не магической вязью, а её красной ниткой из шкатулки. Неровно, зато крепко.
