Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
Это было страшно. Луша не прыгнула ему на голову, как балаганная обезьянка. Она влетела ему в грудь, вцепилась когтями в дорогое сукно сюртука и рванулась вверх, к горлу. Ветров захрипел, отшатываясь, и попытался сбить зверька рукой. Белка извернулась с неестественной скоростью. Клацнули зубы — не предупреждающе, а всерьез. Ветров взвыл, отдергивая окровавленную руку, и попятился, споткнувшись о ковер.
Луша не преследовала. Она замерла на спинке стула между мной и ним. Выгнула спину дугой, оскалила острые, как иглы, резцы и зашипела — так шипят змеи перед броском. В этом звуке не было ничего от милого лесного грызуна. Чистая, концентрированная угроза.
Ветров, бледный как полотно, прижимал к груди укушенную кисть. В его глазах плескался не гнев — животный ужас. Он смотрел на маленького зверька так, словно перед ним был волк. — Уберите… — просипел он, вжимаясь спиной в косяк. — Она же… она бешеная.
— Дарья Захаровна, — не оборачиваясь, произнес Мудров. Голос его был абсолютно спокоен, но в нем прозвенела сталь. — Ваш питомец нервничает. Успокойте его. А вы, господин Ветров, — вон отсюда. Мне нужен покой для больной. Немедленно.
Ветров дернулся, словно его ударили, перевел взгляд с ледяного профиля доктора на шипящую, готовую к новому прыжку Лушу. Его губы затряслись. — Вы все здесь прокляты, — выдохнул он и, не оглядываясь, вывалился в коридор.Загрохотали шаги по лестнице — быстрые, сбивчивые.
— А это кто еще?
— Постоялец, — донесся снизу ледяной голос. — И человек, который ценит тишину.
— Анатолий Васильевич. — Глафира говорила вроде бы негромко, но я слышала ее даже на другом этаже. — Вы забываетесь. Вы только что чуть не сбили с ног господина статского советника.
Пауза. Долгая. Глафира добавила:
— Я бы на вашем месте извинилась и покинула этот дом.
— Я… — Ветров откашлялся. — Прошу… прощения.
— Дверь за вами, господин Ветров, — отрезал Громов.
Хлопнула входная дверь. Так, что зазвенели стекла.
Луша брезгливо сплюнула и застрекотала.
19
— Умница, — прошептала я, гладя белку по спинке.
Мудров, не оборачиваясь, хмыкнул.
Снизу снова донеслись голоса — удивительное дело, я слышала их даже сквозь хриплое дыхание тетки.
— Глафира Андреевна, полагаю, хозяйке сейчас не до гостей. — Ни разу не слышала, чтобы Громов говорил так мягко и вежливо. — Не откажите в любезности — выпейте чаю у меня. Мы с вами не договорили в прошлый раз.
— Петр Алексеевич, я очень виновата…
— Оставим это, Глафира Андреевна. Окажите мне честь.
Тетка открыла глаза, судорожно пытаясь найти меня взглядом, и я тут же забыла и про постояльца, и про графиню.
— Я здесь, тетушка. — Я взяла ее за руку.
— Прости, Дашенька, старую дуру. И себя, и тебя под монастырь…
— Перестань. Сейчас главное — твое здоровье.
Луша спрыгнула на кровать, вскочила тетке на грудь и свернулась клубочком. Мудров покосился на нее, но ничего не сказал. А я вспомнила, как ночью белка жалась к горлу постояльца. Может, не просто так?
Нюрка влетела в комнату с сундучком в руках. Доктор достал оттуда металлическую коробочку, открыл крышку. Внутри обнаружился пергаментный сверток. Доктор плеснул что-то, остро пахнущее спиртом, на марлевую салфетку, протер руки и только тогда начал разворачивать пергамент. Я вытаращила глаза. Стерильная укладка? Здесь? До сих пор я не встречала ничего, что могло бы намекнуть на более-менее развитые представления о гигиене — Нюрке вон пришлось объяснять, почему, приходя с улицы, нужно мыть руки. Что уж говорить об асептике и антисептике!
Пока я пыталась вспомнить, когда они стали общим местом в нашем мире, доктор сказал:
— Я впрысну камфару, чтобы поддержать сердце.
Игла вошла в кожу. Тетка стиснула мои пальцы.
— Все хорошо, тетушка, — сказала я. — Все будет хорошо.
Ненавижу эту фразу. Но что я еще могла сказать? Что сделать кроме того, чтобы мысленно попытаться передать тетке каплю своих сил и здоровья? Я же не врач и никогда им не была.
Мудров отложил шприц, достал другой флакон. Накапал в стакан с водой чего-то темного с резким, тяжелым запахом.
— Нюра, приподними ей голову.
Нюрка подсунула руку тетке под затылок. Мудров осторожно влил ей в рот несколько глотков. Тетка закашлялась, но проглотила.
Я сидела, держала ее за руку и смотрела на Лушу. Рыжий комочек на груди, мерное дыхание… Непростая белка, очень непростая. Кажется, не только дарующая пряники. Если она помогла постояльцу, может, и тетке поможет? Не знаю как, но тетка — вредная, скупая, скандальная — за эти несколько дней стала мне дорога.
Кажется, Ветров прав: я схожу с ума и начинаю сочинять всякие глупости. Придумала тоже — исцеляющая белка!
Потянулись минуты. Тетка дышала — сначала рвано, со всхлипами. Потом ровнее. Еще ровнее. Серый цвет лица постепенно сменялся живым, розоватым. Ушла синева с губ.
Мудров взял ее запястье, считая пульс. Нахмурился. Посчитал еще раз. Брови поползли вверх.
— Удивительно, — пробормотал он себе под нос.
— Что? — встрепенулась я. — Что-то плохо?
— Напротив. — Он отпустил теткину руку. — Пульс ровный, наполненный. Дыхание спокойное. Я бы сказал… — Он замялся. — Я бы сказал, что кризис миновал. Сейчас она спит и, надеюсь, когда проснется, почувствует себя лучше. Если же нет — пошлите за мной.
Луша подняла голову, зевнула и одним прыжком перебралась обратно ко мне на плечо.
— Нюра, — сказал Мудров. — Останешься здесь, присмотришь за больной. Если проснется — напоишь водой. Вставать не давай, скажи — доктор не велел. Еще скажи, что он не велел волноваться и что он сам будет просить за нее Глафиру Андреевну.
Вот уж про Стрельцову вряд ли стоило…
До меня наконец дошло.
Прилюдное оскорбление дворянки простолюдинкой. В сословном обществе. Это катастрофа. Если Стрельцова решит дать делу ход — что ждет тетку? Суд? Каторга? Плети?
Неудивительно, что Ветров объявил это безумием.
— Если станет хуже — позовешь меня немедленно. Я пока побуду в доме, — закончил доктор.
— Поняла, барин.
Нюрка уселась на стул у кровати с видом часового на посту.
Я поднялась. Ноги затекли — оказывается, прошло куда больше времени, чем мне казалось.
— Идите к гостям, Дарья Захаровна, — мягко сказал Мудров. — Вы сделали все, что могли. Я скоро выйду, только соберу свои
