Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
— Меня вызвали к больному. Ночью.
— Вы хотите сказать, что в этом доме был мужчина? Больной?
— Анатоль, ты меня поражаешь. — Я покачала головой, глядя на него с притворной жалостью. — Говорят, это у девиц память короткая, а волос долог. У меня вот до пояса, — я провела рукой по косе, — и то я прекрасно помню, что сообщила тебе о постояльце пять минут назад, как и о ночном визите доктора. К сожалению, как и все живые люди, постояльцы иногда заболевают.
— Ты смеешь…
— Смею заметить, что скандалы плохо сказываются на пищеварении, — мило улыбнулась я. — Ты намерен вспомнить о приличиях и присоединиться к нам за чаем? Или предпочитаешь наслаждаться своим негодованием в одиночестве, где-нибудь подальше от приличных людей? Например, на конюшне. Там, говорят, акустика лучше.
Уголки губ Стрельцовой едва заметно дрогнули.
Ветров открыл рот — и закрыл. При графине устроить сцену он не решался. Но взгляд, которым он меня наградил, обещал продолжение.
— Пойдемте, господа, — повторила я, жестом приглашая их к лестнице.
— Даша!
Голос тетки обрушился сверху, как ведро ледяной воды. Анисья стояла на верхней площадке лестницы, вцепившись в перила побелевшими пальцами. Она смотрела не на меня. Только на Глафиру.
— Дашенька, — повторила она, и голос ее дрогнул. — Это кто ж к нам пожаловал?
Я похолодела.
— Тетушка, у нас гости…
— Вижу, какие гости. — Она шагнула на ступеньку вниз. Потом еще на одну. Лицо ее наливалось багрянцем. — Вижу. Змея подколодная. Ведьма болотная. Посмела. В этот дом. Явиться.
Каждое слово падало как камень.
— Тетушка… — Я двинулась к лестнице, пытаясь встать между ней и Глафирой. — Не здесь. Не сейчас.
Она меня не слышала. Спускалась — ступенька за ступенькой — и взгляд ее был прикован к Глафире.
— Мало тебе было, да? — Голос тетки набирал силу. — Мало было брата моего в могилу свести? Теперь еще и в дом его явилась? Над сиротой его потешиться?
Глафира не отступила. Только чуть побледнела и приподняла подбородок. Ее плечи под белой шалью напряглись, пальцы на муфте сжались. Но голос, когда она заговорила, был ровным:
— Анисья Ильинична…
— Не смей! — Тетка взвизгнула так, что Луша у меня на плече вздыбила хвост. — Не смей меня по имени!
Доктор оказался быстрым— неожиданно быстрым для его степенных, полных достоинства манер. Миг — и он уже на середине лестницы, перехватил теткину руку.
— Анисья Ильинична, — произнес он негромко, но очень отчетливо. — Замолчите. Немедленно. Ради племянницы вашей — замолчите.
Тетка дернулась.
— Да я…
— Тихо. — В голосе Мудрова, по-прежнему негромком, льда хватило бы заморозить весь город. — Идемте наверх. Вам нужно прилечь. Сейчас же.
Он уже вел ее вверх по ступеням — мягко, но неумолимо. Тетка растерянно оглянулась на меня, на Глафиру, открыла рот…
— Ни слова больше, — отрезал доктор. — Ни единого.
Что происходит? Да, тетка несла несусветное, но почему такая спешка? Почему Мудров смотрит на нее так, будто она стоит на краю обрыва?
Ветров скривился. На его лице мелькнуло разочарование — словно у ребенка, у которого отобрали игрушку.
Глафира стояла неподвижно. Бледная, прямая. И смотрела вслед доктору с чем-то похожим на благодарность.
Из коридора вылетела Нюрка с кочергой наперевес. Я мысленно застонала.
— Барыня, что…
— Девушка! — Голос Глафиры был спокоен, будто ничего не произошло. — Помоги доктору. Делай все, что он скажет.
Нюрка глянула на нее, я кивнула, подтверждая слова графини.
— Дарья Захаровна, уделите внимание гостье. Понимаю ваше беспокойство за здоровье тетушки, но вы мне ничем не поможете, — сказал Мудров.
Я обернулась к Стрельцовой. Щеки горели.
— Ваше…
— Вот! — Ветров сокрушенно покачал головой. Но скрыть торжество не мог — сиял как новогодний шар. — Ваше сиятельство, это ужасно, просто ужасно. Прошу прощения за родню моей супруги. Доктор, вы видите! Это безумие! Наследственное безумие. Старухе нипочем даже что за оскорбление благородной…
— Господин Ветров! — Голос Глафиры ударил как хлыст.
— Довольно, — одновременно с ней бросил Мудров сверху.
Ветров осекся на полуслове. Но поздно.
Тетка ахнула. Лицо ее — только что багровое от ярости — стало серым. Землистым. Она обернулась и уставилась на Ветрова расширенными глазами.
— Оскорбление… благородной… — прошептала она.
До нее дошло. До меня — еще нет, но слишком явным был ужас в ее глазах, слишком заметно задрожали руки.
А потом она схватилась за грудь и начала оседать.
— Анисья Ильинична! — Мудров едва успел подхватить ее. — Нюра, помоги!
Я бросилась вверх по лестнице. Тетка грузно обвисла на руках у доктора. Нюрка подскочила с другой стороны, но куда ей, худенькой.
Только бы не скатились по лестнице все вместе!
— Наверх, — скомандовал Мудров. — В комнату. Быстро.
Я подставила плечо под теткину руку. Тяжелая. И еще целый пролет вверх.
— Господин Ветров! — В голосе доктора прозвенел металл. — Вы мужчина или кто? Извольте помочь!
Ветров замешкался внизу. Оглянулся на Глафиру, — та смотрела на него холодно, выжидающе. Отказаться при графине он не посмел. Поднялся, отпихнул меня так, что я сама едва не свалилась с лестницы. Подхватил тетку с другой стороны.
— Пошли, — буркнул Мудров.
Мы двинулись вверх. Ступенька. Еще одна. Тетка хрипло дышала, голова ее моталась из стороны в сторону. Ветров сопел рядом, и вдруг я почувствовала его дыхание у самого уха.
— Сдохнет старуха, — прошептал он. — И ты следом. Обещаю. Думаешь, графиня тебя защитит? Она первая от тебя отвернется.
Кровь бросилась в лицо. Пальцы сами сжались в кулак.
Не сейчас. Не здесь. Тетку донести.
Луша на моем плече вздыбила шерсть и застрекотала — негромко, угрожающе.
— Тише, маленькая, — выдавила я сквозь зубы. — Потом.
Мы втащили тетку в комнату. Мудров кивнул на кровать.
— Сюда. Осторожно.
Он склонился над теткой, распуская завязки ее рубахи.
— Нюра, мой сундучок внизу. Одна нога здесь, другая там. И воды принеси.
Нюрка умчалась.
Ветров отступил от кровати, отряхивая руки — брезгливо, словно прикасался к чему-то грязному.
— Что ж, — протянул он. — Мой долг исполнен. Пожалуй, я…
Он шагнул к двери и чуть в сторону, намереваясь, будто случайно меня толкнуть. В тот же миг
