Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
— О, — сказала Вера. Тихо. — О, это.
— Хорошо?
— Хорошо. Это очень. Хорошо.
Аэдрис смотрел, как она ест. Очень внимательно — и при этом без всякого нажима, как смотрят, когда рады. Себе он тоже намазал — гораздо толще, чем ей. Сел напротив. Ел тоже.
— Аэдрис, — сказала Вера, когда первый камо был доеден. — Расскажи мне про что-нибудь обычное.
— Что значит обычное?
— Не про жемчужину. Не про политику. Не про болезнь. Что-нибудь, что у тебя в жизни просто было. Что-то хорошее.
Он подумал.
— Когда мне было шестнадцать, — сказал он наконец, — я впервые ушёл в драконью форму без сопровождения. Над морем. Один.
— Расскажи.
— До этого меня учили четыре года. Сначала — выходить в драконью форму у берега, не отплывая. Потом — у берега, но в воде. Потом — у берега, в воде, и совершать первые броски в воздух. Я к тому времени уже летал, но только с отцом или с дядей рядом. А в шестнадцать у нас, у драконьих детей, есть право первого полёта. Это значит — отец отпускает тебя одного. Никто не сопровождает. Ты летишь, куда хочешь. Возвращаешься, когда хочешь. Это первый раз в жизни, когда ты сам.
Аэдрис помолчал. Вера видела по его лицу, что он сейчас не во дворце, а там, в шестнадцатилетнем небе.
— Я выбрал юг. Полетел вдоль большого течения. Тогда лето было раннее, и под водой ещё стояли стаи серебряной рыбы — миллионы, целые облака. Я нырял в них. Знаешь, что это? Ты — длинный, в крыльях, входишь в стаю, и она вокруг тебя расступается серебром. Тысячи маленьких рыб, отражающих солнце, обтекают тебя со всех сторон. И ты летишь сквозь них прямо под водой, и они тебя касаются — еле-еле, как касается дождь. А потом ты выскакиваешь из воды вверх — и они выскакивают за тобой, и на секунду в воздухе вокруг тебя — серебряный дождь. Сотни рыб в воздухе одновременно. И солнце на них. И небо.
Аэдрис чуть улыбнулся. Глазами.
— Я тогда так шесть часов летел. Не мог остановиться. Думал — теперь я знаю, зачем меня сделали драконом. Не ради государства. Не ради Дома. Ради вот этого. Ради того, чтобы войти в стаю серебряной рыбы и вылететь из неё в небо.
— А что отец сказал, когда ты вернулся?
— Отец меня встретил у причала и спросил: «Ну?». Я сказал: «Серебро.» Отец сказал: «Я знаю.» И больше мы об этом никогда не разговаривали. У нас в семье это считается личным — первый полёт. О нём не говорят. Я только сейчас тебе рассказал, потому что ты спросила.
Вера долго смотрела на него.
— Я очень рада, что спросила.
— Я тоже.
— А ты ещё летаешь так?
— Не часто. Последние годы — почти нет. Раньше летал. Сейчас, наверное, опять буду.
— Когда?
— Не знаю. Когда буду готов.
Они помолчали. Доели первый камо. Аэдрис открыл второй — на двоих.
— А ты? — спросил он. — Расскажи мне теперь.
Вера подумала.
— У нас на втором курсе ветеринарной академии, — сказала она, — мы с подружкой нашли на дороге щенка. Совсем маленького, кожа да кости, с торчащими лопатками. Кто-то выбросил из машины — мы видели, как машина уехала. Это было поздней осенью, моросил дождь, было холодно. Щенок был чёрный, с белой грудкой, и он не плакал, не скулил — просто лежал в луже и смотрел на нас вверх. Я думала — он умрёт через час.
Она помолчала.
— Мы его принесли в общежитие. Мы тогда жили в общежитии вчетвером — я, Лена, Маша и Оля. У нас было маленькое кубло на четвёртом этаже, две кровати, два стола, один стул, и комендантша, которая запрещала держать животных. Мы положили щенка на полотенце на батарею. Лена пошла в круглосуточный аптечный — купила глюкозу для капельниц, шприцы, какие-то нити. Маша сидела рядом со щенком и грела его руками. Оля пошла к старшим курсам — выпрашивать инструменты. Я к тому времени уже умела ставить капельницу — мы летом проходили практику в клинике, и я там делала это много. Поставила. Щенок принимал. Через два часа он впервые поднял голову.
Аэдрис слушал внимательно. Не перебивал.
— Мы его три недели прятали от комендантши. Кормили из шприца. Назвали — Профессор, потому что у него были такие умные глаза, как будто он всё про нас понимает. Через три недели его наконец нашла комендантша. Шум, крик, угрозы выселить. Тогда наша староста курса — суровая женщина, доктор ветеринарных наук, такая, какую все боялись, — узнала. Она пришла к комендантше, посмотрела на Профессора, посмотрела на нас, и сказала: «Это будет собака клиники. Я её беру под свою ответственность.» Комендантша ничего не смогла возразить.
— Что было дальше?
— Профессор прожил у нас в клинике десять лет. Стал главной собакой курса. Все четыре наших года — мы у него росли. Он встречал нас по утрам, провожал по вечерам, спал на старом одеяле под рентгеновским кабинетом. У него был свой подоконник, своя миска, свой коврик. Когда мы выпускались, мы все четверо плакали — мы оставляли Профессора в клинике. Староста сказала: «Не плачьте. Он живёт здесь, ему хорошо.» И правда — Профессор прожил там до самой старости. Мы все приезжали к нему. Лена — раз в год. Маша — каждый месяц. Я — каждые два месяца, потому что мне было ближе. Оля переехала в Москву, но прилетала специально к нему.
— Он умер?
— Да. Год назад. Очень спокойно. На своём коврике под рентгеновским кабинетом. Староста позвонила мне и сказала, и я плакала, но это была не печаль. Это было — спасибо. Он прожил хорошую длинную жизнь. И всё началось с того, что Маша на втором курсе сидела с ним на батарее и грела его руками.
Аэдрис долго на неё смотрел.
— Это, — сказал он наконец, — самая лучшая история, которую я слышал за двести лет.
— Правда?
— Правда. Четыре девушки в маленькой комнате. Аптека ночью. Капельница на батарее. Собака, выросшая в клинике. Это жизнь. У нас тут такого не бывает.
—
