Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник
Прошло минут десять. Тошнота отступила. Аэдрис открыл глаза. Посмотрел вниз — на их сцепленные руки. Посмотрел на Веру.
Ничего не сказал.
Иссара тяжело поднялась из кресла. Тэо опустил серебряную ложечку на столик. Седьмой Голос свернул свой пергамент. Айри открыла дверь. Один за другим они вышли — не прощаясь, не оглядываясь, не делая церемоний. Как будто их и не было.
Дверь закрылась.
Аэдрис не отпустил её ладонь.
Вера, сидя на ковре у его ноги, тоже не отняла руку. Она просто сидела, смотрела на их пальцы — её узкие, его длинные, — и слушала, как у него под ладонью медленно успокаивается пульс.
Они так и просидели минут десять. Никто не сказал ни слова. У него постепенно вернулся цвет лица. У неё постепенно вышло из груди то напряжение, с которым она пришла на эту процедуру.
— Спасибо, — сказал он наконец. Очень тихо.
— За что?
— За то, что осталась рядом.
— Я бы и так осталась.
— Я знаю. За то, что не делала из этого медицинской манипуляции.
Она ничего не ответила. Просто чуть-чуть сжала его пальцы и потом отпустила. Встала. Собрала инструменты. У двери обернулась — он сидел в том же кресле, в той же позе. Только лицо у него было — теперь не больное и не царственное, а просто тёплое.
Она вышла.
День 9. Метка
Утром Вера проснулась от того, что левая ключица горела.
Это не было больно. Это было такое ощущение, какое бывает, когда место долго грело солнце, а потом потухло, — тепло остаётся под кожей. Она встала. Подошла к зеркалу.
Метка за ночь стала ярче. Завиток теперь был отчётливый — тонкие перламутровые линии светились ровным мягким светом, как будто у неё под кожей зажгли маленькую лампу. В зеркале — обычная женщина в ночной рубашке, с косой на плече, со светящимся узором на ключице.
Она долго смотрела.
«Ну вот, — подумала. — Теперь это видно.»
Через час она пришла к Аэдрису на утренний осмотр. Аэдрис её ждал в кресле, в той же лёгкой рубахе. Когда она вошла, он встал. Подошёл. Очень близко. И, не спросив разрешения, отодвинул воротник её рубахи. Не широко — просто настолько, чтобы стало видно метку.
— Стало ярче, — сказал он тихо.
— Да.
— Можно?
— Можно.
Он положил ладонь на её ключицу. Поверх метки. Полностью — большая мужская ладонь покрывала весь её узор.
И Вера замерла.
Это было не как позавчера, когда она сама гладила его плечо — рваное, нечаянное движение. Это было спокойное прикосновение. Он не дрожал, не торопился. Просто положил ладонь и держал.
Кожа под его ладонью у неё стала горячей. По всей метке — каждый завиток, каждая линия — расходилось тепло. Глубокое. Под кожей. Как будто внутри её груди что-то медленно поворачивалось, отвечая на это касание.
— Аэдрис, — сказала она. Голос у неё вышел не совсем её. — У меня сейчас сердце сто двадцать.
— Я знаю. У меня тоже.
— Это, я думаю, не очень похоже на осмотр.
— Это совсем не похоже на осмотр.
Он медленно — очень медленно — отнял руку. И, не отступая от неё, сказал:
— Я её чувствую через ладонь. Не как кожу — как отклик. Метку. Жемчужина и метка — они в один голос. Это странно. Я раньше думал, что это поэтическое преувеличение в старых песнях. Сейчас я думаю иначе.
— И что — в один голос?
— Тёплое и тихое. Как когда стоишь у воды летним вечером и слушаешь, как она дышит. Я не могу объяснить лучше. У меня нет слов.
Вера ничего не ответила. У неё своих слов тоже сейчас не было.
Они так и стояли — близко, лицом к лицу, без касания. И ему нужно было сделать одно движение, чтобы оказаться у её губ. И ей — одно движение, чтобы оказаться у его.
Никто этого движения не сделал.
Она поставила ему стул. Села напротив сама. И на этот раз осмотр прошёл совсем спокойно — она знала, чего от себя ожидать, и он знал, чего ожидать от себя. Они были взрослые. Они умели держать руки при себе, когда нужно.
Они оба это делали с очень большим усилием. Это тоже было видно.
День 10. Завтрак
На третий день после первой дозы Айри принесла в покои Аэдриса два прибора.
Вера, войдя, удивилась. Аэдрис, перехватив её взгляд, спокойно сказал:
— Я попросил. Если ты не возражаешь.
— Я не возражаю.
— Тогда садись.
Низкий стол был накрыт просто. Свежие фрукты — местные, незнакомые Вере. Тёплый хлеб с какими-то семенами. Сыр. Маленькая глиняная чаша с золотистым мёдом. Две чашки с горячим — пряным, с мятой.
Они сели по обе стороны стола. На полу, на низких подушках, как тут принято. Айри тихо вышла. Они остались вдвоём.
— Это что? — Вера показала на странный фрукт — округлый, размером с детский кулак, с тёмно-зелёной кожурой и красноватыми разводами.
— Это камо. Морской плод.
— Морской — в смысле, растёт у моря?
— В смысле, растёт из моря. Это водоросль, которая каждые сорок лет цветёт. Цветок превращается в плод, плод прибивает к берегу, его собирают. Один плод даёт пятнадцать-двадцать вот таких. Это считается у нас деликатесом. Их редко едят.
— Почему?
— Потому что их сложно собирать. Цветение водоросли — раз в сорок лет. Если ты пропустил время — ждёшь ещё сорок лет.
Вера взяла камо. Понюхала. Пахло тёплым морем и чем-то солёно-сладким — Вера никогда такого запаха не нюхала.
— Как его едят?
— Сначала открой. Большим пальцем. По верху.
Она открыла. Изнутри фрукт оказался белым, с тонкими голубыми прожилками, влажным, светящимся изнутри слабым жемчужным светом — как будто и фрукт здесь, в этом мире, тоже был жемчужный. Запах усилился.
— Теперь рукой. Без ножа. Большим пальцем выложи мякоть на хлеб. Тонким слоем. С мёдом.
Она сделала. Намазала. Откусила.
И на мгновение забыла, что она вообще в чужом мире. Это был вкус, который у неё на родине не существовал в принципе. Сначала — солёное, очень тонкое, как самые лучшие морские устрицы. Потом — сладость, медовая,
