Ветеринар для Его Чешуйчатого Величества - Сия Ник

Победитель — штамм 3.

«Вот ты, голубой ватный мой, — подумала Вера. — Вот ты сейчас и пойдёшь спасать императора Архипелага. Дикий век, но работает.»

— Тэо, — сказала она. — Готовьте чистую плошку. Сейчас процедим вытяжку штамма три ещё раз — через четыре слоя, не через два. Я хочу максимально чистую. Завтра дадим Аэдрису первую дозу.

— Завтра?

— Да. Сегодня я хочу дать его телу ещё один день поверхностного лечения, и я хочу сама ещё раз убедиться, что у меня всё чисто и стерильно. Завтра — первая капля.

— Хорошо.

Тэо начал процеживать. Вера в это время записывала всё в свой пергамент — точные пропорции, точные сроки, точное описание ингибирующего круга, размеры в пальцах и в долях ладони. Это нужно было для протокола, который требовали Семь Голосов.

К шести вечера всё было готово.

Маленькая чистая глиняная склянка с пробкой. Внутри — несколько глотков мутной жидкости, без цвета и без выраженного запаха. Это и есть антибиотик. Очень грубый, очень нестандартный, очень ранний — но рабочий. Вера поставила склянку на верхнюю полку — туда, куда не дотягивались случайные руки, — и завязала её сверху тонкой льняной ниткой. На нитке — крошечный лоскуток с пометкой: «штамм 3, очищенный, для Е.В., доза не определена, начинать с одной капли».

Она вытерла руки. Посмотрела на склянку. Подумала, что это, возможно, самая важная физическая вещь, которую она сделала за свою жизнь.

«Так, — подумала она. — Так. Завтра.»

К Аэдрису она пришла в семь вечера.

Сегодня нужно было рассказать ему многое: про микроскоп, про подтверждённый диагноз, про найденный на чешуе налёт, про готовую вытяжку, про завтрашнюю первую дозу. И заодно — провести второй осмотр, посмотреть, как поддался кожный процесс ещё через сутки лечения.

Аэдрис, как и накануне, сидел у окна. Только в этот раз — без чашки. Книгу он закрыл. Лицо у него было — внимательное. Как будто он ждал.

— Здравствуй, — сказала Вера.

— Здравствуй.

— Я с новостями.

— Я готов.

Она села напротив. И, не теряя времени, рассказала всё. Про микроскоп. Про подтверждение диагноза. Про налёт на чешуе. Про Седьмого Голоса. Про штамм три. Про завтрашнюю первую дозу.

Аэдрис слушал не перебивая. Очень внимательно. На «налёте» он чуть-чуть сжал челюсти — Вера заметила. На «штамме три» — едва заметно кивнул. На «завтрашней первой дозе» — посмотрел на неё долго и спокойно.

— Вера, — сказал он, когда она закончила. — Ты понимаешь, что только что описала мне самый плодотворный день из последних пяти лет моей жизни?

— Понимаю.

— Хорошо. Тогда я хочу сказать тебе одну вещь.

— Какую?

— То, что ты сегодня сделала, — это не лечение. Это другое. Это, по нашим понятиям, тянет на то, чтобы вписать тебя в историю Архипелага отдельной строкой. И я говорю не как пациент, а как император.

— Аэдрис.

— Что?

— Не надо в строку. Я не за тем работаю.

— Я знаю, что не за тем. Поэтому и пишу. Если бы ты работала за тем — я бы тебе ничего не сказал. Я бы тебе платил.

Вера на это улыбнулась. Очень коротко.

— Хорошо, — сказала она. — Принято к сведению. А теперь осмотр.

— Сейчас?

— Сейчас. Я хочу посмотреть, что изменилось ещё за сутки. Это для меня важно, чтобы решить, в какой дозе давать вытяжку завтра.

— Хорошо.

Он расстегнул рубаху. Так же, как вчера, — медленно, не торопясь. Опустил до пояса. Сел в кресле так, чтобы Вере было удобно подойти.

Вера встала. Подошла. Наклонилась.

Кожа на груди сегодня была ещё лучше, чем вчера. Полоса язв сократилась ещё на палец-полтора. Свежие язвы — все сухие. Многие подсохшие — затянулись тонкой плёнкой нового эпителия. Желтизна на висках практически прошла. Дыхание ровное и глубокое. Под пальцами — кожа тёплая, но не горячая. Воспаление уходило.

Это было по-настоящему хорошо. Она почувствовала, как у неё в груди разжалось что-то, чего она сама до сих пор не замечала. Она, оказывается, всё это время несла внутри страх — не сработает, окажется не грибок, окажется поздно. Сейчас этот страх отпускал.

Она положила ладонь на плечо Аэдриса, прощупывая мышцу под чешуёй у самого края, — хотела проверить, не осталось ли подкожного уплотнения от старого воспаления.

И вот тут её рука повела себя не так, как должна была.

Она прощупала. Уплотнения не было — мышца была плотная, ровная, здоровая. Ей надо было отнять руку и перейти к шее, посмотреть лимфоузлы. Она об этом думала. Она планировала это движение. Но рука её не послушалась.

Её рука погладила.

Не профессионально — медленно. По чешуе плеча, вниз по линии ключицы, по тому месту, где у него под кожей мышца переходит в кость, и обратно вверх. Один долгий, тёплый, не имеющий медицинского смысла жест. Может быть, две секунды. Может быть, три. Чешуя под её ладонью была гладкая и чуть прохладная, кожа за пределами чешуи — тёплая. Контраст между ними — приятный. Очень приятный.

Аэдрис замер.

Не двинулся, не дёрнулся, не отстранился. Просто замер всем телом, как замирает большое животное, когда хочет понять, безопасно или нет то, что с ним происходит. И потом — Вера это почувствовала ладонью раньше, чем услышала ухом, — у него перехватило дыхание. Не резко, не громко. Тихо, на полувздохе, как будто он собирался вдохнуть, и в середине вдоха забыл, для чего.

Вера хотела отнять руку. Не успела.

Аэдрис наклонился. Очень медленно — так медленно, что у неё было время отступить, если бы она хотела отступить. Она не отступила. Он наклонил голову к её шее — туда, где у неё за ухом начинается линия волос, заплетённых в косу, — и провёл носом по этой линии. Сверху вниз. От виска до ключицы. Не поцелуй. Не дыхание. Просто — нос. Дракон, нюхающий пару.

У Веры в груди что-то рухнуло.

Это длилось может быть три секунды. Может быть пять. Она ладонью чувствовала, как у него поднимается и опускается грудная клетка под чешуёй, и поднималась она часто — гораздо чаще, чем должна была. И ещё чувствовала — низом живота, без всякого участия рассудка, — как от того места, где его нос касался её кожи, по ней расходится тепло. Не профессиональный жар осмотра. Совсем другое.

И