Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
Я опустила глаза.
— Как скажешь, тетушка.
Получается, у меня под кроватью действительно спрятано целое состояние. Кто бы ни проворонил тот сундучок с пряностями во время обыска, спасибо ему. Он здорово сэкономил мне время на накопление первоначального капитала.
У меня прямо руки зачесались сесть и посчитать. Но пришлось степенно дожевывать кашу и пить травяной чай под аккомпанемент теткиных причитаний о том, что нонеча не то, что давеча.
12
— Тетушка, ладно тебе бога гневить, — не выдержала я наконец ее страданий. — Мы сыты. Одеты-обуты. Дрова есть. Даже источник дохода есть. Живы будем — не помрем.
— Сегодня есть, а завтра нет, — проворчала она. — Сколько Петр Лексеич в нашем доме проживет? Решит, что у князей-графьев ему лучше, али дела у него здесь закончатся — и поминай как звали. А нам опять зубы на полку класть.
В чем-то она была права. Столичный ревизор в любой момент может решить, что ему нужно место поприличнее.
— Тетушка, да хватит тебе раньше смерти помирать, — попыталась я ее успокоить. — Когда соберется съезжать, тогда и будешь бояться.
— Свиристелка ты! О будущем надо думать.
Похоже, страх нищеты въелся в тетку куда прочнее, чем пыль в старый половик. Я вздохнула. Вытащила ассигнацию и разгладила ее ладонью на столе.
Нюрка вытянула шею, разглядывая бумажку.
— Беленькая? — вытаращила глаза тетка. — У кого украла, дура! Тебя же на каторге…
— Не украла. Постоялец заплатил за ночные хлопоты.
Прозвучало двусмысленно. Тетка фыркнула.
— За ночные-то хлопоты, он бы, поди, пощедрее был.
— Двадцать пять отрубов — разве мало?
— На два дели. За один серебряный отруб в лавке два билетика возьмут.
Внутри что-то сжалось.
— Это получается двенадцать с полтиной отрубов серебром?
Тетка кивнула.
Обидно. Две с половиной коровы разом превратились в одну и пяток гусей.
С другой стороны…
— С другой стороны, и эти деньги на дороге не валяются. Бумажные ли, серебро ли, а дрова на них купишь, и муку тоже.
— Купишь, конечно, — вздохнула тетка. — Кулема ты, кулема и есть. Надо было серебром попросить. Ну да ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Давай сюда, спрячу. У меня шкатулка с секретом есть, никто не сыщет…
В ее глазах загорелся алчный огонек.
Похоже, если я отдам ей сейчас деньги, то больше я их не увижу. Будем сидеть на этой бумажке и грызть ржаные сухари. А инфляция — не верю я в мир, где нет инфляции, — тем временем подъест даже эти небольшие деньги.
Я притянула ассигнацию к себе.
— Нет, тетушка. Прятать мы их не будем.
— Как не будем⁈ — взвилась она. — Украдут же! Или сама растранжиришь, кулема!
— Не украдут. И не растранжирю. Эти деньги, тетушка Анисья, пойдут в дело. Чтобы через месяц у нас была не одна такая бумажка, а две. Или пять.
— Ой, деловая какая нашлась! Вся в батюшку! — фыркнула она.
— Вся в батюшку, — согласилась я, будто не заметив издевки. — Еда у нас есть. Дрова есть. Дом натоплен. А деньгами буду распоряжаться я. Потому что я их заработала.
Тетка уперла руки в бока.
— Ну ежели так, сама постояльца и корми.
Я выбралась из-за стола и обняла ее за плечи.
— Тетушка, ежели мы с тобой да Нюркой ссориться начнем, в самом деле под забором закончим. Мы сейчас как в осажденной крепости, втроем против всего мира. Согласна?
Тетка закряхтела. Соглашаться со мной она явно не хотела, но и возразить было вроде как нечего.
Я выпрямилась, продолжая держать ладонь на ее плече.
— Я — молодая и сильная. Значит, мое дело — разведать, что там вне крепости делается, и припасов добыть. Нюрка — патроны… в смысле, пули и порох подносит да оружие чистит. А ты, тетушка, самый главный человек в крепости. Комендант. Не будет мудрого коменданта — и порядка не будет.
— Скажешь тоже, комендант, — буркнула она.
— А кто ж еще? Мне одной не разорваться. Если я буду и деньги искать, и за дровами следить, и приглядывать, чтобы Нюрка при деле была, — я долго не протяну. Так что на тебя, тетушка, вся надежда. Справишься?
— Ой хитрюга, — протянула она. — И точно, вся в батюшку. У того тоже, когда хотел, язык медовый становился. — Она посуровела. — Сама-то справишься?
— Куда мне деваться, тетушка.
Я начала собирать посуду. Тетка, кряхтя, поднялась с лавки.
— Иди уж, разведка. Отдохни, поди, спать под утро легла. Мы с Нюркой посуду помоем.
— Спасибо, тетушка, — улыбнулась я.
И поспешила в свою комнату: деньги все же нужно было припрятать получше.
Ровно в восемь я постучала в дверь постояльца. Громов ждал меня за столом. Бледность никуда не делась, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным и цепким. На столе перед ним стоял изящный заварочный чайник, похоже, его личный, а не из наших запасов.
Громов приподнял бровь.
— Вы научились пунктуальности? Садитесь.
— Уговор дороже денег. — Не удержавшись, я добавила: — Особенно бумажных, которые предпочитает весь цивилизованный мир.
Он поморщился. Но тут же изобразил любезную улыбку.
— Не желаете чая перед занятием? Для остроты ума.
Организм, толком не отдохнувший после бессонной ночи, радостно встрепенулся при слове «чай». Так радостно, что в невыспавшемся мозгу даже не промелькнул вопрос — с чего бы это постояльцу предлагать хозяйке недешевый напиток. Полцарства за дозу кофеина!
Громов разлил по чашкам темно-янтарную жидкость и пододвинул одну ко мне.
— Купил вчера в лавке. Настоящий, хатайский. Приказчик божился, что такой больше не продают — последние запасы из купленных оптом в лавке вашего батюшки.
Я поднесла чашку к лицу. Зажмурилась, предвкушая тот самый терпкий, чуть смолистый аромат хорошего крепкого чая. Как следует насладиться запахом перед тем, как радоваться вкусу.
Носа коснулся мягкий травяной запах с кислинкой — то ли малины, то ли старых сухофруктов. И отчетливый душок сырой земли и плесени — такой ни с чем не спутаешь.
Что за ерунда?
Я открыла глаза и заглянула в чашку. Чуть покачала ею — на стенках
