Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер
— Крючком?
— Вырезала из лучины. И взяла… Знаете, такие обрезки ткани, которые берут на уток для половичков.
— И что получилось?
— Коврик, — продолжала вдохновенно врать я.
— Я должен увидеть это произведение искусства.
— Его… нет.
— И где же он?
— Не знаю. Сносился, наверное. А может, у мужа в доме остался.
Громов смотрел на меня долгую секунду. Не верил. Конечно, не верил. Но эта версия — «увидела красивое, обезьянничала» — вполне укладывалась в портрет глупой купчихи, мечтающей о дворянстве.
— Лучиной, — сухо повторил он. — Имитировали клермонтское рукоделие лучиной. Что ж… Это многое объясняет. Тщеславие — страшная сила.
Он наконец-то отодвинулся на пару сантиметров, и мне стало легче дышать.
— Раз уж ваши пальцы помня… то есть знают правильное положение, нам будет проще. Макните перо в чернила. И не залейте стол. Пишем: аз.
Я послушалась. Склонилась над бумагой, собираясь вывести привычный шалашик буквы «А».
Опомнилась.
— А как?
С кончика пера на бумагу упала жирная клякса.
Громов скривился, будто таракана увидел.
— Отвратительно, — сказал он таким тоном, словно я измазала в этих чернилах всех его предков до седьмого колена. — Прежде чем писать, нужно убрать излишки чернил о край чернильницы. И возьмите перо как следует.
— Вы же сказали, что я держу его правильно.
— Не совсем. Вы схватили его вертикально. Но вам не надо протыкать бумагу. Перо — не кол, а документ — не сердце вампира. Нужно…
Он осекся, видимо, решив, что показать будет быстрее.
— Позвольте.
Громов накрыл мою ладонь своей. Его рука была сухой, теплой и жесткой.
— Вы слишком сильно давите.
В самом деле, я привыкла — если можно так говорить, учитывая другое тело, — к удобным корпусам шариковых ручек. И теперь вцепилась в перо так, что суставы побелели.
— Расслабьтесь. — Его голос прозвучал глуше. Пальцы чуть сдвинули мои, меняя угол наклона.
По нервам пробежал разряд. Я замерла, боясь вздохнуть.
— Теперь ведите. Сверху вниз. Под углом. — Мы вместе провели вертикальную черту рядом с кляксой.
И, будто следуя за пером, по позвоночнику пробежала искра. Горячая. Колючая.
Слишком близко. Слишком… интимно. Я чувствовала, как напряглись мышцы его предплечья, прижатого к моему плечу. Как дрогнули его пальцы на моих.
Мы оба застыли. Перо замерло в нижней точке, так и не начав чертить поперечную перекладину. Тишина в комнате стала густой, вязкой. Я медленно повернула голову. Его лицо было в сантиметрах от моего. Он смотрел не на бумагу. Он смотрел на мои губы.
Внутри все сжалось в тугой узел. От страха? От предвкушения?
Громов моргнул, словно стряхивая наваждение. Резко, почти грубо отдернул руку и отшатнулся вместе со стулом. Ножки противно скрежетнули по полу.
— Вот… так, — хрипло произнес он, поправляя идеально повязанный шейный платок. — Принцип, полагаю, ясен. Наклон. Угол. И не замирайте над листом, как над пропастью.
Я сглотнула, пытаясь унять сердцебиение.
— Ясен. — Мой голос тоже подвел, предательски дрогнув. — Наклон.
— Да.
Он пододвинул к себе еще один листок, стараясь не коснуться меня. Быстро провел вертикальную черту. Добавил:
— Теперь поперечная перекладина с засечками, вот так. Повторяйте.
Я повторила. Перо мерзко скрипнуло по бумаге.
— Напишите две строчки. — Он отодвинул стул и демонстративно шагнул к окну, чтобы не встречаться со мной взглядом.
Я склонилась над бумагой. Вертикаль. Перекладина с засечками.
Пальцы сводило.
— А пока вы портите бумагу… Скажите, Дарья Захаровна, кто бывал в доме вашего батюшки?
Вот и разгадка его внезапно проснувшейся филантропии. Не в уязвленной гордости дело. Это не урок. Это допрос.
13
— Понятия не имею, — пожала плечами я.
— Не имеете понятия, кто бывал у вас в доме?
— Девице не пристало выходить к гостям или лезть в отцовские дела.
Он зло хмыкнул.
— Не притворяйтесь, Дарья Захаровна. Это вам не идет. Вы только что на моих глазах как по нотам разобрали состав фальшивки. Вашего отца посадили год назад. Однако в Белокамне до сих пор жалуются на засилье поддельного и некачественного чая.
— Возможно, потому, что на моем батюшке свет клином не сошелся?
— Или потому, что кто-то перехватил его дело. — Он прищурился. — А может быть, это вовсе не его дело? Может быть, настоящий организатор лишь сбросил вашего батюшку с рук как плохую карту?
— Вам виднее, господин ревизор. — С пера слетела еще одна клякса. Я проглотила ругательство.
— И вы с вашим аналитическим складом ума не замечали масштабов деятельности вашего батюшки? Или кто именно прикрывал его от внимания закона?
— В народе говорят: волос долог, ум короток. — Я демонстративно откинула косу за спину. — Две строчки. Дальше.
— Пишите. Веди. Третья буква.
— Мы пропустили вторую.
— Ничего. Мы к ней вернемся. Позже. Зря вы, Дарья Захаровна, показали, что ум у вас острый как бритва. И такой же холодный. Ночью… я не слишком хорошо себя чувствовал, и кое-что ускользает из памяти. Но я отчетливо помню — ни слез, ни истерики. Так что не пытайтесь спрятаться за косой.
Он вынул из моих пальцев перо. Склонился над моим плечом, вырисовывая букву.
— Веди. Третья буква. Означает «ведать», «знать». Символично, не правда ли?
Его присутствие давило, мешало думать, и это злило меня едва ли не больше, чем сам допрос.
Я макнула перо в чернильницу. Рука дрожала — от напряжения и от его близости. Веди. Два круга, связанные загогулиной.
— Я ведала нарядами, — прошипела я, выводя первый круг. — А не взятками.
— Взятки? — мгновенно уцепился он. — Я не произносил этого слова. Я говорил о гостях.
— Я не дура, Петр Алексеевич. Хоть и грамоте не учена.
— О, в том, что вы не дура, я уже убедился. Именно поэтому мне сложно поверить в вашу избирательную слепоту. Вы не видели гостей? Людей в мундирах? Дворян из высшего общества?
— В гостях у купца? — фыркнула я.
— Допустим. — Он словно не услышал меня. — Допустим, вы не выходили к гостям. Но вы видели результаты их визитов. Долги. Или, наоборот, внезапные деньги. Золото не берется из воздуха.
— Да кто же мне дал посмотреть на это золото! — возмутилась я. — Деньги — мужское дело.
—
