Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

он оставил снаружи не только оружие, но и роль. В свете лампы его лицо казалось мягче, тени сглаживали суровость, но в глазах всё равно горел тот самый внутренний огонь — спокойный, опасный, притягательный. — Я подумал, — сказал он, — что не стоит оставлять некоторые вещи несказанными. Наташа встала. Между ними оставалось всего несколько шагов — слишком мало, чтобы сохранять прежнюю дистанцию, и слишком много, чтобы не чувствовать напряжения. — Некоторые вещи лучше прожить, чем проговорить, — ответила она тихо. Он остановился. Не приблизился сразу. Смотрел на неё так, будто запоминал — не внешность, а состояние. Как она стоит, как держит плечи, как не отводит взгляда. — Ты понимаешь, — сказал он медленно, — что если я сделаю шаг, это уже не будет просто поддержкой? — Понимаю, — ответила Наташа. — И если ты не сделаешь — я тоже пойму. Но тогда нам обоим придётся притворяться. Гийом усмехнулся — коротко, почти хищно. — Я не люблю притворство. Он подошёл. Медленно, без резких движений, словно давая ей время отступить. Она не отступила. Первым было прикосновение — не к губам, не к телу. Он провёл пальцами по её волосам, осторожно, почти благоговейно, будто проверял, настоящая ли она, не исчезнет ли от этого жеста. Наташа затаила дыхание, чувствуя, как от этого простого касания по коже пробегает жар. — Ты слишком долго была одна, — сказал он тихо. — Это видно. — А ты слишком долго держал всё под контролем, — ответила она. — Это тоже видно. Его пальцы скользнули ниже, к линии шеи, задержались там, где пульс бился особенно сильно. Наташа закрыла глаза — всего на секунду — и в этот миг он наклонился. Поцелуй был жёстким и точным, без прелюдий и сомнений. Не робкий — и не грубый. Такой, каким целует мужчина, который знает, чего хочет, и не боится взять ответственность за это желание. Его губы требовали ответа — и она ответила, обхватив его плечи, чувствуя под ладонями напряжённые мышцы, тепло живого тела. Мир сузился до этого мгновения: до дыхания, до вкуса, до ощущения, что она больше не держит всё одна. Он отстранился первым — буквально на сантиметр, чтобы посмотреть ей в глаза. — Если сейчас скажешь «стоп», я остановлюсь, — сказал он хрипло. Наташа усмехнулась, всё ещё чувствуя его дыхание на губах. — Поздно, Гийом. Я уже сказала «да». Просто не вслух. Он снова поцеловал её — глубже, медленнее, позволяя чувству развернуться, не ломая его напором. Его ладони легли на её талию, притянули ближе, и Наташа впервые за долгое время позволила себе не думать о последствиях. Только о том, что рядом с ней мужчина, который не требует, не торопит и не отступает. Когда они всё-таки разомкнули объятия, за окном уже сгущалась настоящая ночь. Дом был тих. Где-то в глубине Наташа услышала шаги Шуры — та прошла и, конечно же, всё поняла. Но не вмешалась. За это Наташа была ей благодарна. — Это ничего не изменит в наших делах, — сказала Наташа, опираясь лбом о его плечо. — Изменит, — ответил он честно. — Ты перестанешь нести всё одна. Она усмехнулась. — Смелое заявление. — Я вообще смелый человек, — сказал он и снова коснулся её губ — на этот раз мягко, обещающе. И впервые за всё это время Наташа подумала не о том, как выжить, а о том, как жить дальше.

После поцелуя тишина не рассыпалась — она уплотнилась.

Наташа стояла совсем близко, ощущая тепло Гийома так ясно, будто это было не тело, а решение, принятое наконец вслух. Его ладонь всё ещё лежала на её талии — не сжимала, не удерживала силой, просто была там, как факт. И именно это странным образом волновало сильнее, чем любой напор. — Ты дрожишь, — сказал он негромко. — Я живу, — ответила она. — Это иногда выглядит одинаково. Он тихо усмехнулся, и этот звук — короткий, низкий — прошёлся по ней почти физически. Его большой палец чуть сдвинулся, провёл по ткани её платья, едва касаясь кожи, и Наташа поймала себя на том, что дыхание снова сбивается. — Ты всё время держишься, — продолжил он. — Даже сейчас. — А ты всё время сдерживаешься, — парировала она. — Даже когда можно не надо. Он посмотрел на неё внимательно, почти изучающе. — Если я перестану, — сказал он, — это будет всерьёз. — А я, по-твоему, шучу? — тихо спросила Наташа. Она сама сделала шаг ближе. Не резко, не вызывающе — просто сократила расстояние до нуля. Их лбы почти соприкоснулись. Она чувствовала его дыхание, чувствовала, как он напрягается всем телом, будто внутри него шла борьба между привычкой контролировать и желанием отпустить. — Я не девочка, — сказала она очень спокойно. — И я не ищу приключение. Я выбираю. Это слово — выбираю — словно что-то сдвинуло в нём. Гийом наклонился и поцеловал её снова, иначе. Уже не проверяя и не утверждая — забирая. Его губы были горячими, уверенными, и в этом поцелуе не было спешки. Он будто давал ей почувствовать: времени достаточно, он никуда не исчезнет, он здесь. Его рука поднялась выше, коснулась её шеи, скользнула под волосы. Большой палец легко провёл по линии челюсти, заставляя её поднять подбородок. Наташа тихо выдохнула ему в губы — не звук, а признание. — Вот так, — прошептал он, едва касаясь её губами. — Смотри на меня. Она посмотрела. В его глазах не было торжества или самодовольства. Там было сосредоточенное, почти жадное внимание — как к чему-то редкому, ценному, что нельзя упустить. — Ты красивая, — сказал он просто. — Не потому что женщина. Потому что сильная. Она усмехнулась — чуть криво. — Обычно после таких слов ждут подвох. — Подвох будет, — ответил он. — Я не отпущу просто так. — И не надо, — сказала Наташа. — Я не люблю «просто так». Он снова притянул её к себе, уже крепче. Его ладонь легла ей на спину, прижала, и теперь между ними не осталось даже намёка на расстояние. Она почувствовала, как его тело реагирует — честно, без игры. Это было неожиданно успокаивающе: он не пытался казаться кем-то другим. Где-то в глубине дома скрипнула доска. Наташа чуть вздрогнула — реальность напомнила о себе. — Не сейчас, — сказала