Попаданки. Розарий для феодалок. - Людмила Вовченко

съем сама. Из принципа. Это сняло напряжение лучше любых слов. За столом говорили мало. Усталость делала своё. Но в этой тишине Наташа вдруг остро почувствовала: она не одна. Не как женщина, не как хозяйка — как человек, который больше не тащит всё на себе в пустоту. Позже, когда Шура ушла, а Этьен откланялся, Гийом остался. — Я не люблю долгие разговоры, — сказал он, глядя в огонь. — Но есть вещи, которые лучше сказать сейчас. Наташа подняла на него глаза. — Я не буду тянуть вас туда, куда вы не хотите, — продолжил он. — Но если вы позволите… я буду рядом. Не как охранник. Как мужчина. Слова были простые. Без обещаний. Без нажима. Наташа встала. Подошла ближе. Почувствовала тепло его тела — не резкое, не навязчивое. Он не сделал ни шага навстречу. Ждал. — Я не ищу спасителя, — сказала она тихо. — Я и не спасаю, — ответил он. — Я стою рядом. Она протянула руку и коснулась его запястья. Почувствовала, как под кожей бьётся пульс — ровный, сильный. — Тогда стой, — сказала она. И в этом было больше, чем в любом признании. Огонь треснул, словно соглашаясь. Ночь вступала в свои права медленно, будто проверяя, позволят ли ей остаться. Огонь в очаге уже не пылал — он жил ровным, глубоким жаром, тем самым, который не ослепляет, но греет до костей. Наташа сидела рядом, подложив под спину свёрнутый плащ, и смотрела, как тени на стенах двигаются, вытягиваются, переплетаются, словно сами ищут форму. Гийом стоял чуть поодаль. Не уходил — и не приближался. Это было почти осязаемо: его присутствие не давило, но и не отпускало. Как якорь, который ты не видишь, но точно знаешь — он держит. — В этом времени странно темнеет, — сказала Наташа вслух, больше себе, чем ему. — Вроде бы всё то же самое… а ощущение, будто ночь здесь плотнее. — Потому что здесь темнота — это опасность, — ответил Гийом. — А не просто отсутствие света. Она кивнула. В XXI веке темнота была фоном. Здесь — участником событий. — Ты привык к этому, — сказала она. — Я вырос с этим, — поправил он. — Привыкнуть — значит перестать замечать. Я замечаю всегда. Наташа посмотрела на него внимательно. В свете огня его лицо казалось жёстче, чем днём: тени подчёркивали скулы, линию челюсти, шрамы, которые днём почти терялись. Это было лицо человека, который много раз делал выбор — и не всегда удачный. — Ты никогда не спрашиваешь лишнего, — сказала она. — Потому что лишние вопросы ослабляют, — ответил он. — А нужные ты задаёшь сама. Он наконец подошёл ближе и сел напротив, по другую сторону очага. Между ними оставалось пространство — ровно столько, чтобы его можно было пересечь одним движением… или оставить как есть. — Я видел таких женщин, как ты, — сказал он после паузы. — Не здесь. В походах. В городах, которые потом исчезли. Они всегда начинали с порядка. И почти всегда заканчивали одиночеством. Наташа усмехнулась. — Утешил. — Я не утешаю, — спокойно ответил Гийом. — Я предупреждаю. Чтобы ты не думала, что я рядом из-за иллюзий. — А из-за чего тогда? — спросила она, глядя прямо. Он не отвёл взгляд. — Потому что мне важно, что ты делаешь. И потому что мне важно, как ты это делаешь. Тишина между ними стала другой — не напряжённой, а наполненной. Наташа вдруг поймала себя на том, что впервые за долгое время не анализирует ситуацию на десять шагов вперёд. Она просто была здесь. Сейчас. — Знаешь, — сказала она, — в моём времени люди много говорят о партнёрстве. Но редко выдерживают его на деле. Все хотят, чтобы рядом был кто-то удобный. — Удобство — это для мебели, — отрезал Гийом. — Человек должен быть надёжным. Иногда это неудобно. Она улыбнулась — медленно, почти устало. — Вот именно. Он протянул руку — не к ней, а к огню, подбросил полено. Искры взметнулись, на мгновение осветив всё вокруг ярче. И в этом свете Наташа вдруг увидела то, чего не замечала раньше: напряжение в его плечах, сдержанность, за которой скрывалась не холодность, а постоянный контроль. — Ты всегда такой? — спросила она тихо. — Когда на мне ответственность — да, — ответил он. — Когда нет… реже. — А сейчас? Он посмотрел на неё. — Сейчас на мне ты. Это было сказано просто. Без пафоса. И именно поэтому от этих слов стало тепло — и немного страшно. Скрипнула дверь. На пороге появилась Шура, зевая и закутываясь в накидку. — Я смотрю, у вас тут философский вечер, — сказала она. — Только не увлекайтесь. Завтра у нас учёт, распределение и, если я правильно поняла местные настроения, первые попытки саботажа. — Доброй ночи, — спокойно ответил Гийом. — О, какой вежливый, — фыркнула Шура. — Ладно, я вас не гоню. Но Наташу я заберу. Ей ещё думать надо. Наташа встала. На секунду задержалась. Потом посмотрела на Гийома и сказала: — Мы продолжим этот разговор. Не сегодня. Он кивнул. — Я никуда не спешу. В доме Шура закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и внимательно посмотрела на подругу. — Ну что, — сказала она. — Военный? Наташа сняла плащ, повесила его аккуратно. — Он сложный, — ответила она. — А ты простая? — прищурилась Шура. — Слушай, я не лезу. Но скажу одно: этот — выдержит. Не знаю, что именно, но выдержит. Наташа устало улыбнулась. — Мне сейчас не до любви. Шура хмыкнула. — Любовь редко спрашивает, до неё тебе или нет. Наташа легла, закрыла глаза. Перед внутренним взором вставали не лица, а сцены: двор, люди, канавы, вода, мыло, стекло, огонь. И между всем этим — фигура Гийома, стоящего рядом, не впереди и не позади. Если и выбирать, — подумала она, засыпая, — то не того, кто обещает светлое будущее. А того, кто не боится тьмы настоящего. И с этой мыслью ночь наконец отпустила её. Утро пришло без церемоний — серым светом, влажным холодом и первыми голосами во дворе. Не птичьими: человеческими. Кто-то кашлял, кто-то спорил вполголоса, кто-то уже стучал деревом о камень, проверяя инструмент. Дом просыпался не сам по себе — его будили. Наташа открыла