Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
Я отступила на шаг, чувствуя, как у меня подкашиваются ноги. Медленно опустилась на край софы.
Шахматная партия. Екатерина играла не только моей судьбой. Я была лишь мелкой пешкой, приманкой, искрой, которая подожгла пороховую бочку. Она видела, что Александр теряет голову из-за меня, она поняла, что он может совершить ошибку, и нанесла удар первой. Идеальный, безжалостный ход великой правительницы.
Она изолировала своего нелюбимого сына, лишив его самых верных и умных союзников. И заодно — лишила меня единственного защитника. Оставила меня абсолютно, тотально одну перед пастью монстра Голицына.
В голове вспыхнули воспоминания о нашей ночи. Его горячий шепот, его клятвы, его руки на моем теле. Я отдалась ему, поверив, что он сильнее всего этого прогнившего двора. А теперь его увозят под конвоем за сотни верст в снежную глушь. А скромного, ни в чем не повинного Алексея — вместе с ним, просто за то, что он носит ту же фамилию.
Воздух в комнате внезапно закончился. Корсет, который Прасковья снова затянула на мне утром, превратился в железные тиски.
— Что же делать? — мой голос прозвучал так жалко, так беспомощно, словно я снова стала той глупой, наивной фрейлиной, которой была до потери памяти. Я подняла на подругу полные отчаяния глаза. — Амалия, что мне делать? Броситься в ноги к Императрице? Умолять ее? Сказать, что я согласна на монастырь, на Сибирь, на всё что угодно, лишь бы она отменила мое замужество и помиловала его?!
Амалия опустилась передо мной на колени, прямо на холодный паркет, и крепко сжала мои ледяные ладони в своих. В ее глазах была лишь горькая, бесконечная жалость.
— Это не поможет, — тихо, но твердо произнесла она, и каждое ее слово падало тяжелым камнем на крышку моего гроба. — Бедная моя... Ты не понимаешь? Государыня не знает пощады к тем, кого считает предателями. Если ты пойдешь к ней умолять за Куракина, она только убедится в вашей связи. Она сотрет в порошок и его, и тебя. А Голицын... Голицын уже разослал приглашения на венчание. Твои родители приняли его деньги. Ловушка захлопнулась, Аннет.
Ловушка захлопнулась.
Эти слова эхом отдавались в моей голове. Я закрыла глаза. Передо мной проносились картинки моего будущего: водянистые, мертвые глаза Кощея, сырой подвал, крысы, долговая тюрьма, в которой гниют мои родители, и бескрайние саратовские снега, где взаперти мечется мой Ледяной граф, не в силах мне помочь.
Я — Алиса из двадцать первого века. Я привыкла держать свою жизнь под контролем. Я думала, что смогу переиграть этот век кринолинов и пудры. Как же жестоко, как невыносимо больно я ошибалась.
— Он даже не смог попрощаться, — прошептала я, чувствуя, как по щеке, обжигая кожу, скатилась первая слеза. — Его просто вышвырнули...
Амалия прижала мою голову к своей груди, гладя по волосам, как маленького ребенка. Я вцепилась в ее платье, задыхаясь от беззвучных рыданий. Моя гордость, моя хищная уверенность, моя московская хватка — всё это рассыпалось в прах перед абсолютной властью Императрицы.
Я осталась одна. Без памяти, без защитника, проданная за родительские долги садисту, который убьет меня так же, как убил своих прежних жен.
И помощи ждать было больше неоткуда.
глава семнадцатая
Глава 17. Английский туман и цена свободы
Слезы, обжигавшие мои щеки еще минуту назад, внезапно высохли. Истерика, грозившая разорвать меня изнутри, отступила, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту.
Я медленно отстранилась от Амалии. Мой взгляд, блуждавший по комнате, остановился на дальнем столике, где под наброшенным Прасковьей платком угадывались очертания бархатных шкатулок с дарами Голицына. Сапфиры. Жемчуг. Соболя.
Кандалы.
Но в моем двадцать первом веке даже самые тяжелые кандалы можно было распилить, если у тебя есть нужный инструмент. А в веке восемнадцатом лучшим инструментом, способным открыть любые двери, было золото.
Я выпрямилась. Спина, затянутая в жесткий корсет, снова стала прямой. Слабость исчезла, уступив место холодному, расчетливому инстинкту самосохранения. Мой Ледяной граф сейчас далеко, ведомый под конвоем сквозь снежную бурю. Мои родители ослеплены спасительным богатством Кощея. Императрица принесла меня в жертву на алтарь своей власти.
Значит, я должна спасти себя сама.
— Я не пойду под венец, Амалия, — мой голос прозвучал неестественно ровно, разрушая давящую тишину спальни.
Строганова, все еще всхлипывающая, подняла на меня красные, опухшие глаза.
— Аннет... милая, ты бредишь от горя. У тебя нет выбора. Государыня...
— Выбор есть всегда, — жестко перебила я ее, поднимаясь с софы. Я подошла к столику и одним рывком сдернула платок, обнажая бархатные короба. — Я бегу.
Амалия замерла. Она даже дышать перестала, глядя на меня так, словно я прямо на ее глазах превратилась в чудовище из старых сказок.
— Я обменяю часть этого проклятого жемчуга и, если понадобится, сапфиров на полновесное золото, — я говорила быстро, чеканя каждое слово, пока план в моей голове обрастал реальными деталями. — Найду надежного стряпчего или ростовщика, который не станет задавать лишних вопросов. С золотом можно сделать всё. Я подкуплю капитана торгового корабля. Да, Нева замерзла, но можно нанять закрытый возок до Кронштадта или Ревеля, туда, где стоят иностранные суда, готовые к отплытию при первой же возможности. Или уйти по суше до границы.
Я повернулась к подруге, мои глаза лихорадочно блестели.
— Я уеду в Голландию. В Швецию. Куда угодно, Амалия! Я сменю имя, переоденусь в мужское платье, спрячусь в трюме среди бочек с солониной — мне всё равно! Я не дамся этому старику живой.
Амалия медленно, цепляясь за спинку кресла, поднялась на ноги. Вся краска окончательно сошла с ее лица.
— Бежать?! — ее голос сорвался на пронзительный, сдавленный визг. Она в ужасе замахала на меня руками, словно отгоняя злого духа. — Ты в своем уме, Анна?! Это государственная измена! Гнев императрицы тебя настигнет везде! Тайная канцелярия найдет тебя на дне морском! Ее шпионы есть при каждом дворе Европы! Тебя вернут в цепях и бросят в Петропавловскую крепость, а твоих родителей сгноят на каторге!
— Тогда в Англию, — парировала я, делая шаг к ней. Мой тон был непреклонен, я хваталась за эту идею, как утопающий за соломинку.
