Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
Но мои нежные грезы были жестоко прерваны.
Двери в спальню распахнулись, и на пороге возникла Прасковья. Ее лицо было красным, чепец сбился набок, а грудь тяжело вздымалась, словно она бежала по лестницам через весь дворец.
— Ваше Сиятельство! Анна Александровна! — заголосила она, всплеснув руками. — Поднимайтесь, голубушка! Радость-то какая! Батюшка ваш с матушкой пожаловали! Прямо с дороги, в приемной дожидаются!
Я резко села на кровати, судорожно натягивая на обнаженную грудь тяжелое одеяло.
— Кто пожаловал? — переспросила я севшим голосом.
— Так вестимо кто, родители ваши родимые, князь Александр Иванович с супругою! — Прасковья уже суетилась у шкафа, вытаскивая скромное утреннее платье из серого сукна. — Они как про вашу горячку узнали, так сразу в путь и пустились. Да пока по нашим-то дорогам из губернии доберешься… А тут и весть о вашей скорой свадьбе их нагнала!
Я застыла, чувствуя, как ледяная рука сжимает мое сердце. Родители.
В первые дни после пробуждения, когда лекарь бормотал что-то о тоске по семье, мой воспаленный амнезией мозг, помноженный на прочитанные в прошлой жизни романы, сам сделал удобный вывод: я сирота. Никто из придворных их не упоминал, писем не было. Я искренне считала, что Анна Одоевская одинока в этом мире. Оказалось, моя «сиротская» доля была лишь следствием того, что я просто о них забыла, а провинциальные, застрявшие в глуши старики не имели никакого веса при блестящем дворе Екатерины.
И вот теперь они здесь.
Меня одели со скоростью света. Спрятав следы ночных безумств под закрытым воротом и длинными рукавами, я на негнущихся ногах вышла в малую гостиную.
Они стояли у окна. Когда я вошла, оба резко обернулись.
Я ожидала увидеть надменных аристократов в пудреных париках, но передо мной стояли двое очень уставших, измученных людей. Князю Александру Ивановичу было на вид около пятидесяти, но глубокие морщины на лбу и сутулая спина делали его старше. Его камзол, хоть и был сшит из добротного сукна, давно вышел из моды, а на локтях ткань предательски лоснилась. Матушка, княгиня Наталья, была худенькой женщиной с испуганными, водянисто-голубыми глазами. Ее чепец пожелтел от времени, а на плечи была накинута потертая шерстяная шаль.
Они выглядели чужими в этой роскошной дворцовой гостиной с шелковыми обоями и позолотой.
— Аннушка! Доченька! — княгиня всхлипнула и, неловко путаясь в юбках, бросилась ко мне.
Она обняла меня так крепко, что мои ребра хрустнули. От нее пахло дешевой лавандовой водой, дорожной пылью и старым сундуком. Князь подошел следом, его глаза блестели от непролитых слез. Он дрожащей рукой погладил меня по щеке.
— Живая… Слава Всевышнему, живая, — хрипло произнес он. — А нам ведь отписали, что ты уже не дышишь, что лекаря отступились. Мы гнали лошадей, не жалея, думали, хоть на могилку успеем…
Меня накрыла волна жгучего, парализующего стыда. Эти люди искренне любили свою дочь. Они ехали сквозь метели, убитые горем, а я даже не помнила об их существовании.
— Маменька… Папенька… — слова давались мне с трудом, горло сдавило спазмом. — Простите меня. Болезнь отняла мою память. Я… я так рада вас видеть.
Я обняла их в ответ, чувствуя, как дрожат плечи матери. В моей московской жизни родители давно жили в другом городе, у нас были прохладные отношения, и я отвыкла от такого простого, всепоглощающего родительского тепла.
Мы сели на софу. Прасковья тут же принесла горячий чай и выпечку. Родители смотрели на меня с таким благоговением, словно я была сошедшим с небес ангелом. Но стоило первым эмоциям улечься, как в глазах отца появился лихорадочный, отчаянный блеск.
— Доченька, мы ведь не только от радости за твое здравие плачем, — начал отец, нервно сминая в руках салфетку. — Мы получили письмо. От самого князя Семена Петровича Голицына. И от канцелярии Ее Величества.
Упоминание этого имени прозвучало в комнате как удар поминального колокола. Моя спина мгновенно одеревенела.
— Князь Голицын, — голос матери задрожал, но теперь уже от благоговейного трепета. Она сложила руки на груди. — Аннушка, это же истинное чудо! Сама Государыня устроила твое счастье! Такой человек… Такая честь для нашего рода!
— Честь? — я не выдержала. Горькая, истеричная усмешка сама собой скользнула по губам. — Маменька, ему семьдесят лет. Он ходит с трудом.
— Возраст — это мудрость, дитя мое! — поспешно перебил отец, отводя глаза. Его щеки покрылись нездоровым румянцем. — В браке главное не молодость мужа, а надежность. И Семен Петрович… он проявил к нашей семье такое великодушие, о котором мы и молиться не смели.
Я нахмурилась, чувствуя, как невидимая удавка на моей шее затягивается всё туже.
— О каком великодушии вы говорите, папенька?
Отец тяжело вздохнул, опустив голову. Вся его фигура выражала крайнюю степень отчаяния, смешанного с внезапным спасением.
— Ты была при дворе, Аннушка, и мы скрывали это от тебя, чтобы не тревожить. Но наш род разорен. Полностью, до основания. Два года назад был неурожай, потом падеж скота. Чтобы оплачивать твое пребывание в свите, твои платья и выезды, я заложил наше родовое имение, Покровское, в Государственный Заемный банк.
— Заложили? — эхом отозвалась я.
— Мы в долгах как в шелках, Аннушка, — всхлипнула мать, прижимая платок к глазам. — Проценты росли. Месяц назад банк прислал бумагу: если до конца зимы мы не выплатим десять тысяч рублей, Покровское пустят с молотка. А нас… нас отправят в долговую тюрьму, или того хуже, по миру с сумой. Нам даже некуда было бы забрать тебя со двора. Мы стояли на краю пропасти.
Отец поднял на меня взгляд, полный слез и обожания.
— И тут письмо от Семена Петровича. Аннушка, он не просто берет тебя без приданого. Он написал, что в качестве свадебного дара переведет на мой счет в банке всю сумму долга. Все десять тысяч! В день вашего венчания! Он спасает нас, доченька! Он спасает наш род от позора и нищеты!
Комната поплыла у меня перед глазами. Золотая лепнина на стенах, лица родителей, чашки с чаем — всё слилось в одно размытое пятно.
«У нас есть только один выход, — прозвучал в моей голове холодный голос Александра Куракина. — Пора бы князю тихо умереть во сне».
Мой идеальный план рухнул, разлетевшись в пыль. Я не
