Фрейлина поневоле - Алексей Сергеевич Фирсов
Екатерина Великая продумала всё. Она не просто отдала меня монстру, она сковала меня цепями сыновнего долга. Я — живой выкуп за свою семью. Если я попытаюсь спастись, я убью своих родителей.
Я сидела, оглушенная этой чудовищной правдой. В ушах звенело. Перед глазами стояла картина: сырой подвал, крысы и вторая жена Голицына, кричащая от голода. А теперь рядом с ней, в такой же сырой камере долговой тюрьмы, я видела своих родителей.
— Аннушка? Доченька, на тебе лица нет, — мать тревожно коснулась моей руки. Ее ладонь была шершавой от работы — видимо, в имении они давно отказались от лишней прислуги. — Ты не рада? Ты ведь… ты ведь счастлива, правда? Скажи, что Семен Петрович добр к тебе. Мы слышали, он бывает строг, но ведь это от большой заботы…
Они не знали. Они ничего не знали о гаремах из крепостных, о голых театрах, о засеченной кнутом жене. Для них он был богатым благодетелем, спасшим их дочь и их самих. И сказать им правду означало убить их прямо сейчас, в этой гостиной.
К горлу подкатил огромный, колючий ком. Дышать стало невыносимо больно. Слезы, которые я так отчаянно сдерживала со вчерашнего дня, предательски защипали глаза.
Я медленно накрыла своей ладонью руку матери. Посмотрела в лицо отцу, чьи глаза сияли надеждой. В моем двадцать первом веке я отвечала только за себя. Здесь, в восемнадцатом, я несла на своих плечах жизни всего своего рода.
— Да, маменька, — мой голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться. Самой фальшивой, самой горькой улыбкой в моей жизни. — Я счастлива. Князь Голицын… он очень щедр.
Одинокая слеза скатилась по моей щеке. Мать умиленно ахнула, приняв ее за слезу радости, и снова сжала меня в объятиях. А я смотрела поверх ее плеча в пустоту, понимая, что сегодня ночью мне придется сказать Ледяному графу то, что разобьет нам обоим сердца. Убийство отменяется. Я должна пойти под венец.
глава шестнадцатая
Глава 15. Опала и захлопнутая клетка
Эту ночь я провела в кресле у окна, не сомкнув глаз. Свечи давно догорели, оплыв уродливыми восковыми лужицами, камин остыл, наполнив комнату зябкой петербургской сыростью. Я ждала. Ждала, вслушиваясь в каждый шорох за потайной дверью, в каждый скрип половиц в спящем дворце.
Мне нужно было увидеть Александра. Мне нужно было посмотреть в его штормовые глаза и сказать самые страшные слова в моей жизни: убийство отменяется. Я должна стать женой Кощея, иначе мои родители сгинут в долговой тюрьме. Я представляла, как исказится его лицо, как вспыхнет ярость, как он попытается найти другой выход. Но он должен был прийти, он обещал, что война начнется.
Но он не пришел.
Ни в полночь, ни в час быка, когда тени в спальне казались особенно зловещими, ни под утро, когда за заледеневшим окном начало заниматься серое, безрадостное петербургское утро.
Тишина Зимнего дворца давила на плечи бетонной плитой. Тревога, поначалу слабая, к рассвету превратилась в пульсирующую, сводящую с ума панику. Ледяной граф никогда не бросал слов на ветер. Если он не явился, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.
Прасковья, тихо войдя в спальню, ахнула, увидев меня всё в том же вчерашнем платье, бледную, с темными кругами под глазами.
— Матерь Божья, Анна Александровна, да на вас лица нет! Вы же замерзли совсем! — она засуетилась, накидывая мне на плечи пуховую шаль. — Я сейчас же велю растопить печь и принесу горячего сбитня...
— Не нужно, Прасковья, — мой голос прозвучал сухо и безжизненно, словно шелест осенних листьев. — Вели лучше подать умываться.
Едва я успела ополоснуть лицо ледяной водой, пытаясь привести мысли в порядок, как в коридоре послышался быстрый, сбивчивый стук каблучков. Двери не просто открылись — они распахнулись настежь, ударившись о стену.
На пороге стояла Амалия.
Я никогда, даже в день моего фальшивого «воскрешения», не видела графиню Строганову в таком состоянии. Ее обычно безупречная прическа растрепалась, пудра на щеках пошла неровными пятнами от слез, а глаза были распахнуты в немом, животном ужасе. Она даже не надела фижмы — просто накинула темное утреннее платье поверх сорочки, забыв о всех правилах приличия.
— Амалия? — я сделала шаг ей навстречу, и сердце ухнуло куда-то в желудок. — Что случилось?
Строганова бросилась ко мне, едва не сбив с ног, и вцепилась ледяными пальцами в мои плечи. Она тяжело, прерывисто дышала, словно загнанная лошадь, и не могла вымолвить ни слова, только судорожно всхлипывала.
— Амалия, ради Бога, не молчи! — я встряхнула ее, чувствуя, как паника заливает меня с головой. — Что произошло? Это касается Голицына? Моих родителей?
— А-александр... — выдавила она, и из ее глаз брызнули слезы.
Мое сердце остановилось. Мир вокруг сузился до ее бледного, искаженного отчаянием лица.
— Что с ним? Говори! Он в крепости? Он ранен?!
— Опала... — Амалия разрыдалась в голос, прижимаясь к моей груди. — Их обоих, Аннет... И Александра, и Алексея. На рассвете. Государыня подписала указ. Их лишили всех должностей при дворе!
Я пошатнулась. Слова доходили до моего сознания сквозь какую-то ватную преграду. Опала. Изгнание.
— Как? Почему? — прошептала я, отказываясь верить в происходящее. Еще вчера он был здесь. Еще вчера он держал меня в своих руках и клялся, что я принадлежу только ему.
Амалия отстранилась, судорожно вытирая слезы кружевным платком, который уже превратился в мокрый комок.
— Гвардейцы пришли за ними в их столичный дом еще затемно. Императрица в бешенстве, Аннет! Приказ — немедленно, в двадцать четыре часа, покинуть Петербург. Уехать в свое дальнее родовое имение в Саратовской губернии и жить там, никуда не выезжая! Без права переписки, без права появляться в столице или Москве. Под домашний арест!
— За что? — мой голос сорвался. — Что они сделали? Это из-за меня? Из-за того, что Александр заступился за меня перед Екатериной?
Строганова покачала головой, ее глаза лихорадочно блестели.
— Если бы только из-за тебя! Это политика, Аннет, грязная, страшная политика! Государыня давно искала повод. Они слишком близки к цесаревичу! Слишком близки! — Амалия перешла на отчаянный
