Баллада о призраках и надежде - К. М. Моронова

о них при жизни, они не казались такими глупыми. Хотя сейчас не могу представить, как поездка в Париж отправит меня на тот свет.

Офелия тихо вздыхает и подтягивает ноги к груди, дрожа от холода, который, кажется, чувствую и я. Мне всегда было так холодно? Я будто только сейчас осознаю, как жестоко было мое существование без нее. Мне никогда не было так тепло и приятно в присутствии другого человека.

Я беру свернутое одеяло на краю дивана и тихо подхожу к нему, накрываю его и позволяю своим глазам задерживаться на каждой части ее лица.

Хотел бы я походить на Лиама. Он всегда точно знал, что сказать женщинам. Даже Джерико умеет вести разумные разговоры. Может, когда-то и я умел. Но после смерти понял, что хочу просто молчать и слушать, как мир живет без меня.

Но она другая. Я не чувствую, что мир двигается вперед, а я стою на месте. Нет, с ней мир как бы вращается вокруг нас — наша гравитация слишком велика для живых. Мы вращаемся друг вокруг друга, руки тянутся к свету.

Ее глаза открываются, и я вздрагиваю, потому что, блять, я стою над ней, уставившись на ее лицо, как последний придурок.

— Я, гм…

Офелия садится, её волосы взъерошены на левом боку, на котором она лежала.

— Осторожно, Лэнстон. Известно, что я бросаю мужчин в канавы за то, что они касаются меня. — Она взъерошивается, и в ее взгляде появляется тьма.

Я тяжело сглатываю. Боже, она как женская версия Лиама. Почему это меня так возбуждает?

— Тебе было холодно, так что я… — Я неловко тянусь к одеялу, но пока я это делаю, она выпрямляется, и моя рука касается ее груди. Тепло разливается по моим щекам, и я клянусь, что сейчас выйду на улицу и встречусь лицом к лицу с теми, кто, черт возьми, шепчет.

Моя нога цепляется за одну из ножек журнального столика, и, как будто хуже уже быть не могло, я падаю задницей на стол, и он разламывается подо мной. Стекла и дерево разлетаются по полу, достаточно громко, чтобы разбудить весь город.

Не прошло и секунды, как Офелия прижимает меня к полу под собой. Ее бедра с обеих сторон моего туловища, одна рука прижата к моему горлу, а другая сжимает мое запястье так, будто она думает, что у меня в руке гребаный нож.

Все рассуждения покидают мой разум, и мои глаза расширяются, когда я смотрю на нее. Ее дыхание тяжелое, она выглядит совершенно одичавшей. В глазах нет ни крошки страха, только жгучая ярость. Все ее легкие и нежные черты исчезли.

Мне нужно только мгновение, чтобы понять это.

Она не доверяет мужчинам.

Мне хочется обидеться на ее жестокость, когда она так безжалостно прижимает меня, но я знаю, что не стоит. Я знаю, что это, вероятно, глубокая рана, которую она носит в себе, и ее враждебность — это защитная мера, которую она выработала в ответ. Это несправедливо. В этом мире нет ничего справедливого. Я знаю только то, на что намекают ее глаза и реакции.

— Все хорошо, — шепчу я, стиснув зубы от боли, которую причиняет мне стекло, впиваясь в локти.

По крайней мере, все быстро исчезает, как призрак, особенно боль. Это лишь капля того, чем была боль в мире живых.

Выражение ее лица суровое и напряженное, непоколебимое, но в глазах танцует мягкое мерцание.

— Я бы никогда не причинил тебе боли, Офелия.

Моя свободная рука медленно тянется вверх. Кусочки стекла падают из моей ладони, разбитые звуки, собираясь на земле. Она еще больше сжимает мое горло, и я делаю сдавленный глоток воздуха, когда она наклоняется в упор, ее нос прижимается к моему. Я всматриваюсь в ее море тьмы, бессильный и преданный ее милости.

— Больше так не поступай.

Ее голос низкий, в известном смысле, смертельный. Мороз пробегает по спине, и я не решаюсь отвести взгляд. Я не сомневаюсь, что она оставит меня где-нибудь в яме, как утверждала, обреченным застрять там навсегда без возможности бегства.

Она действительно так жестока, как о ней говорят.

И для большинства людей этого было бы достаточно, чтобы захотеть отойти от нее, но меня это только приближает — моя непрерывная потребность исправлять вещи и людей — это то, чему я не могу противостоять.

Покажи мне раны на твоей плоти, остающиеся свежими.

Она сломлена многими способами, но она сильна. Скрывает свои чувства подальше, как будто их не существует, но я знаю, что они есть. Скрыты и замкнуты, потому что кто-то когда-то уничтожил ее. Как титановый медальон, она защищает себя единственным известным ей способом.

Я ценю это в нем. Жестокость, порочность и все такое.

Я криво улыбаюсь и говорю:

— Даже не мечтал об этом.

Офелия всматривается в мою душу, ища тьму внутри меня. Она, по-видимому, не находит ее, потому что ее руки расслабляются, и она садится назад, ее зад оказывается прямо над моим членом. Я не собираюсь делать ничего, что могло бы снова ее разозлить, если не хочу оказаться в канаве. Слегка вздыхает и проводит рукой по волосам, откидывая их назад, словно разочарованная в себе.

— Прости…Я не пытаюсь быть…

Я начинаю хихикать, а она умолкает, уставившись на меня заинтересованым взглядом, будто не может понять.

— Тебе не нужно извиняться. Извини, что напугал тебя. Я бы тоже разозлился, если бы увидел парня, стоящего над моим телом, когда я в уязвимом состоянии.

Мышцы ее челюсти расслабляются, она снова возвращает своему лицу мягкое, приветливое выражение.

— Мне тяжело находиться рядом с другими. Знаю, что я странная и насторожена. Извини, — признается Офелия, впиваясь пальцами в мою футболку. Мои щеки снова теплеют. Я не уверен, что она понимает, что делает. — На мгновение, когда я проснулась, подумала, что встреча с тобой мне приснилась. Когда я увидела, как ты смотришь на меня, это напомнило мне о чем-нибудь другом. Кого-то другого.

Извинения за извинениями. Кто-то изрядно сломал эту девушку.

Где бы я? Где был кто-нибудь? Это причиняет мне боль так глубоко в душе, что я ничего не могу сделать, чтобы забыть прошлое. В каком-то смысле, я думаю, что прошлое — это все, чем мы когда-либо были. С этим уже ничего не поделаешь. Не тогда, когда ты мертв.

Я кладу руку себе на грудь, не поверх ее руки, но близко. Ее глаза переходят на мои пальцы и сужаются от боли. Тогда я понимаю, что она хочет прикоснуться ко мне